Глава 5. Если не смотреть, то не считается

Я встаю по будильнику, где-то за час до рассвета. Это мое время.

Мне нравится, что за окном еще темно, но вся природа уже дышит переменами. Нравится чистый воздух без выхлопов машин. Нравятся редкие прохожие, спешащие куда-то. Никому нет дела до тебя в этот волшебный час, и если уж кто-то решился выйти из дома так рано, то поверь, он даже не посмотрит в твою сторону. Не будет оценивать, осуждать, сравнивать.

В тот день я впервые забыл включить будильник. Проснулся тяжело, едва разлепивших глаза, нашарил на полу и разблокировал телефон.

48 пропущенных от сестры и Макса.

39 письма на почте.

11.20 на часах.

Гадство…

Я закрыл глаза и снова откинулся на матрас, чтобы не торопясь восстановить все события вчерашнего дня.

Итак, дураку понятно, я нахожусь не в своей спальне, не у Леры и даже не в гостинице. Дом семьи Скобеевых… Кстати, а почему?

Лежа на узком неудобном диване, с ужасом вспоминал, как меня сюда занесло. Мышцы ломило от усталости, во рту неприятная вязкость, в голове вакуум!

Короткими вспышками начали проявляться некоторые картинки из вчерашнего дня, как фотографии на засвеченной пленке. И везде, на каждой из них тощая девчонка в несуразному платье с лентой.

Алевтина.

«Какой это цвет? Аленький!», — вспомнил ее голос.

Никогда до этого сны сестры не были такими точными, и надеюсь, что никогда больше не будут.

Я встал с дивана и огляделся. В коридоре что-то со звоном упало на пол. Судя по звукам, в доме давно никто не спал. Бросив беглый взгляд на стул, на котором оставил нелюбимый, изрядно поживший пиджак, с удивлением увидел костюм. Мой костюм! Чистый и выглаженный, он выглядел совершенно новым. Не знаю, что за фея над ним поработала, но даже наша горничная не справилась бы лучше.

Одевшись, я сел обратно. Затем лёг и накрылся пледом. Почему-то показалось, что Алевтина может зайти в комнату, чтобы разбудить меня, и я решил ее разыграть. Несколько минут провалялся на жестком матрасе, пока наконец не понял — про меня забыли. Нелепая обида тотчас кольнула в сердце. Вчера ведь все было так хорошо!

Снова достал телефон, чтобы набрать Тину, как всплыло второе неприятное открытие — у меня не было ее номера.

Первая мысль выстрелила сразу: нужно попросить.

Вторая с опозданием, зато звучала громче: а зачем?

Выйдя в коридор, я споткнулся об очередного ребёнка:

— Дядь, вы чего?

— Где все? — судя по нарядной одежде мальца, семья собиралась отмечать свадьбу дальше. Парень посмотрел на меня, хмыкнул и ткнул в сторону выхода.

Отлично, попрощаюсь со странной семейкой и поеду на вокзал, или же возьму в аренду машину и сам доберусь до Москвы — на счёт обратной дороги у сестры снов не было.

Во дворе меня ждала целая процессия: дети, женщины в цветастых платьях, старики. Лица всех, кто попадался на пути, казались незнакомыми. Я попытался найти Алевтину или Бориса Сергеевича, но их и близко не было в толпе. Вдруг пухлая рука тетки Насти вытащила меня из человеческого муравейника:

— Проснулся, касатик?

— Где Тина? — тетка непонимающе моргнула. Скривившись, как от зубной боли, я добавил: — Где Ляля?

— Ах, так бы сразу и сказал! Она у Сонечки, там же помощь нужна, второй день решили у них праздновать. Поедешь?

— Нет, — мне нечего там делать.

— Ну и правильно, — и в одно движение впихнула меня в ближайший Москвич, с трудом заперев дверь.

Я молча перевел взгляд на остальных пассажиров. Что я могу сказать о них? Только число. Их было семь, включая водителя. Понятия не имею, как мы все туда поместились.

— Я вызову такси, — прохрипел я под рев мотора. Никто меня не услышал.

Дом, в котором теперь жили Вадим и София, сестра Тины, был гораздо больше, чем у Скобеевых, но при этом, казался куцым и мещанским. Не было в нем того милого барахла, которым окружили себя родители Тины. Или она сама. Всех этих вазочек, рамочек и чехлов на подушки, украшенных ручной вышивкой. Зато была хрустальная люстра, горка с сервизом и ковер. А еще телевизоры, в каждой комнате, включая кухню и гараж. И люди. Толпа, занимавшая весь проезд, подхватила меня и фактически внесла в дом.

— Где Борис Сергеевич, — спросил я у кого-то в комнате? Второй раз произносить убогое слово «Ляля» просто не мог, а по другому Тину никто не называл и меня могли бы просто не понять. А так, найду ее через отца и попрощаюсь.

— Тама, — девушка ткнула в сторону коридора и побежала на кухню.

Тама…очаровательно…

Во дворе все было готово для праздника: сдвинутые вместе столы, разномастные скамейки и стулья, дым и запах костра, исходивший от мангала. Точнее от мангалов, на такую толпу людей приготовили много мяса.

Гости, окружавшие меня, выглядели какие-то чересчур веселыми. Я бы сказал неестественно веселыми, как зрители на выступлениях местечкового КВН. То там то тут раздавались взрывы хохота, какие-то искусственные и неуместные.

Каждый встречный косился в мою сторону. Это и понятно. Я выделялся среди толпы. Поменяв чужой заношенный костюм на привычный, я будто снова стал самим собой и совершенно не вписывался в этот праздник.

— Эй, кто-нибудь, найдите стул для Андрея, — Борис Сергеевич поднялся со своего места и указал рукой в мою сторону. Выглядел он неважно. Внизу на его тарелке сиротливо лежал пустой блистер из под таблеток и рядом стоял стакан воды. Не алкоголя.

Тогда я подумал, что мужику нужно провериться у врача, а не просто глушить лекарства.

— Все в порядке? — я говорил тихо, чтобы другие нас не слышали.

Борис Сергеевич, простодушно улыбнулся и махнул рукой, дескать не в первый раз, прорвемся.

— Ой, а я думала вы на Кутузовской потерялись, — пробасила тетка Настя, ставя на стол очередной поднос с остатками торта. Я оглядел тарелки присутствующих, все они были наполнены сладостями: сдобными булками, домашними пирогами, покупным печеньем, украшенном орехами и глазурью. Все то, что с большой долей вероятности, приведет меня к коме.

В животе протяжно заурчало. Я сглотнул, игнорируя бурления желудка и сел на ближайший свободный стул, подальше от остальных гостей и их угощений.

— Ну какой же ты стеснительный, а по виду и не скажешь, вроде боец — Настя взяла блюдо и принялась накладывать в него огромные куски пирога. Я возражал. Она не слушала.

— Тетя, ему это нельзя! — Тонкая рука показалась откуда-то из-за моей спины и остановила сердобольную хозяйку. Все с недоумением посмотрели на Алевтину, затем на меня, — У Андрея диабет, вы забыли? Вот. — На этот раз она обращалась ко мне, поставив передо мной два пластиковых контейнера. — Я вам вчера специально со стола собрала, тут мясо, картошка, овощи, шампиньоны на гриле, очень вкусные между прочим. А это пожалуй съем я, — и она выхватила из моей тарелки увесистый рогалик теста.

Алевтина тотчас вписалась в компанию. Села напротив, налила кому-то сок, чокнулась в воздухе пластиковым стаканчиком с девушкой напротив и расхохоталась после шутки своего соседа — долговязого прыщавого юнца. Шутка была не смешной.

Я мрачно доедал вчерашний обед. Во-первых, действительно хотелось есть. Во-вторых, я до сих пор не попрощался с Тиной.

Все шло криво. Ощущение того, что я лишний на этом празднике, стало особенно острым. Отсмеявшись, Алевтина перевела на меня взгляд и подмигнула. Она села так, что могла легко дотянуться до моей тарелки со сладостями. Крошки сыпались на стол, а щеки Тины раздувались, как у хомяка, когда она запихнула в рот целый кусок торта, и проглотила не жуя. Умилительно и отвратительно одновременно.

Барбара, я не сноб, но черт возьми, ей же не десять лет.

— Боже, все заметили как наша Ляля заботится о госте из Москвы? — пророкотала тетка Настя. — Он ведь даже не член семьи, не муж там, не жених, а наша птичка так и кружит над ним. Еду ему вон собрала. Вкусно же вам, Андрюша? Ну вы ешьте, ешьте. — Кусок застрял поперек горла. Я убрал контейнер с недоеденным мясом в сторону и взял стакан с соком.

— Ну скажешь, как всегда, — вступилась мама Тины, — Андрей наш гость, мы его совсем не знаем. А кстати, Андрей, где вы живете, кем работаете? У вас есть дети? А жена?

Сок разлился на стол, а я закашлялся.

Нельзя злиться, Андрей. Ой, нельзя, не ведают они, что несут. Ну, то есть, так я себе говорил. И в противовес своим же мыслям злился. Дьявольски злился в тщетных попытках справиться с кашлем.

— Ляля, дочка! Ну что же ты сидишь? Похлопай Андрюше по спине, ты же видишь, нашему гостю нехорошо? Неужели мясо слишком перченое? — На этот раз мама Тины обратилась ко мне: — Знаете, девушки, когда влюблены, бывают такими рассеянными. Ведь могла и переперчить.

Знаки, активно подаваемые Борисом Сергеевичем, никак не действовали на его женщин. Впрочем теперь меня занимали не они, а Алевтина. Скривившись, как если бы кто-то наступил ей на ногу, она встала со стула и осторожно пошла ко мне. Хотелось разобраться, что так изменило настроение своенравной девчонке: я, или назойливость тёти.

Я кашлянул снова, на этот раз умышленно, чтобы посмотреть, к чему приведёт этот цирк.

— Ну же, Ляля, ты постучишь Андрею по спине? А не то я встану из-за стола и постучу тебе по голове!

Тина вздрогнула. Я не видел этого, но готов был поклясться, что она вздрогнула. Опустила кулачок на ткань моего пиджака и тут же одернула его обратно — словно бабочка, подлетевшая слишком близко к огню. Неприятная догадка уколола меня: я был ей противен.

Достаточно на сегодня, да и на целый год вперед. Мои больные фантазии, нежданное сватовство, эта сумасшедшая девчонка. Чужие люди с их проблемами, а ведь мне и своих с головой хватает.

Я резко встал со стула, случайно задев Алевтину, все еще стоявшую у меня за спиной.

— Большое спасибо, Борис Сергеевич, за завтрак и за гостеприимство. Но, честно говоря, мне пора идти.

— В смысле, идти?! Куда? — он удивленно поднял уставшие пустые глаза.

— Идти, в смысле, насовсем. Домой. В общем, спасибо, еще раз поздравляю со свадьбой, но на этом все — я ухожу.

— Как так? — тетя Настя всплеснула руками. — Боже мой, вот прямо сейчас и уходите?!

— Именно сейчас.

— Нет, ну мы так просто вас не отпустим. Вы же… вы же… — Она оглядывалась по сторонам, пытаясь найти предлог, чтобы задержать меня в этом доме еще на час, а лучше на всю жизнь.

— Ляля, проводи гостя, — сухо произнесла мама Алевтины. В ее взгляде сквозило разочарование.

Тина кивнула. Она бы сделала все, что скажут ее родители, не то что гостя до калитки довела, она бы и с самолета без парашюта прыгнула.

Омерзительная жертвенность.

— Я уже вызвал такси, — процедил я.

— Это не займет много времени, улыбнулась Алевтина одними только губами, — И впрямь, хорошо бы попрощаться.

— Ну вот видите, Андрей, наша Ляля букет тосковать по вам! — Я с удивлением посмотрел на Тину. Вид ее не выдавал скорби от скорой разлуки. Она растерянно озиралась по сторонам, теребя в руках ткань холщовой сумки. Сумка… откуда она взялась и зачем ей понадобилась тут, во дворе дома?

— Соня, не оставляй Лялю одну, сходи вместе с ними, — во взгляде Отца Тины засквозило беспокойство. Кажется, любимые родственнички не в первый раз спроваживали Алевтину ни весть к кому. Меня же тут никто не знал, и такая беспечность по отношению к молодой девушке, почти ребёнку…

Борис Сергеевич встал из-за стола и пожал мне руку. Так крепко, будто знал, что мы прощаемся навсегда. Я посмотрел в его уставшие впалые глаза и попытался сказать что-то ободряющее, но передумал. Не зачем.

Уже втроём мы вернулись обратно в дом, я шел впереди, сестры на два шага сзади.

— Андрей, я вас догоню, — произнесла Тина, — Сонечка хочет показать мне ремонт в комнате, это быстро.

Можешь не торопиться, — буркнул, не глядя в ее сторону.

Я медленно спустился по лестнице на улицу. Здесь было тихо. Дом располагался почти на краю города, или где-то рядом с садовыми товариществами — многоэтажек не видно, зато есть роща. Листья на деревьях не успели пожелтеть под летним солнцем. Молодые, ярко зелёные, они лучше любых антидепрессантов убеждали, что все будет хорошо, потому что впереди ждало лето.

Если бы не пасмурное небо и грязь под ногами — всю ночь лил дождь — то я бы даже прогулялся пешком до вокзала. А так — такси.

Приложение Яндекса загружалось кое-как, я решил перезагрузить телефон, как вдруг меня кто-то окликнул.

— Андрей Юрьевич, а я вас тут жду, решил не заходить в дом, оно как-то не очень вежливо, на свадьбу без приглашения, верно же?

Подняв взгляд от экрана, я увидел перед собой мужчину. Смутно знакомые черты лица, но где мы могли встречаться, не помнил.

— Вы меня вчера уволили, — подсказал незнакомец.

Я снова посмотрел на него: блестящая лысина, с зачёсанными прядями волос, по мышиному мелкие глаза и острые уши, брюки перетянутые тканевым ремнём, висели на нем как на вешалке. Но больше всего мне запомнилась его засаленная, несвежая рубашка.

Я скривился. Ты можешь быть сколько угодно беден, ты можешь жить один, без жены, быть бытовым инвалидом и даже не знать, как включается стиральная машина, но изволь носить чистое белье и гладить рубашки. Ненавижу небрежность.

— Я вас не нанимал, чтобы уволить. Гордей, кажется?

— Гордеев, — поправил меня журналист и добавил, озираясь: — да бросьте, все мы прекрасно понимаем, по чьему звонку было увольнение. А ведь я пятнадцать лет проработал там и был хорошим журналистом!

— Гордеев, а имя своё не напомните?

— Егор.

— Егор Гордеев? Гордеев Егор, — я медленно, растягивая по слогам, повторял его фамилию, — фонологическое извращение какое-то, не находите? А, впрочем… Егор, вы были плохим журналистом, так что в мировом масштабе информационное поле ничего не потеряло с вашим увольнением.

— Позвольте, — лысина на голове Гордеева покраснела от возмущения.

— Не позволю. Но дам один житейский совет. Вы пришли на конференцию, которую я отменил. Вы хотели сенсации и потому стали тыкать в меня моим браком. Если вам известно о нем, то и о моем разводе вы тоже в курсе. Вам ведь не это было нужно, а моя реакция? Скандал какой-нибудь, истерика поэффектней, вы журналисты на это ведь заточены? Отправь вы вопросы в офис, получили бы расширенный релиз, из которого можно сделать отличную статью, а так…

Я замолчал и покосился в сторону дома, из ворот которого должна была выйти Тина. Никого.

— А где же ваш совет, — скривился Гордеев.

— Что? — я обернулся, будто успел забыть о своём собеседнике. — А, совет…вот он. Идите работать в общепит. Как журналист вы полное дерьмо, может официантом будете нормальным. Только не плюйте в еду посетителям, не то попрут и оттуда.

— Дальше чебуречной на вокзале мне и так не устроиться. Вы и ваши дружки купили всю прессу! Из-за вас от меня отвернулись коллеги, работодатели, друзья! — Гордеев по-женски взвизгнул и выпучил водянистые прозрачные глаза. Смотреть на него было неприятно. Я оглянулся, чтобы наконец найти Тину, и закончить этот разговор, но девчонка как-назло застряла в доме.

— Ну, друзей у вас, положим, и не было. А пресса, она же не проститутка, чтобы так легко продаваться. — Я увидел как яростно зажглись его глаза и продолжил напирать на больное: — Ой…или все-таки проститутка? Как это, должно быть, неприятно слышать вам…якобы, независимому журналисту.

Я отвернулся и зашагал в противоположную сторону, не сильно заботясь, что сделал крюк. Было не важно, откуда вызывать такси, лишь бы больше не видеть противную, красную от ярости рожу Гордеева.

— Прямо как Ляля?

Ноги непроизвольно остановились. Разговаривать с журнашлюшкой больше не имело смысла, некоторые понимают только язык силы. Я приготовился дать Гордееву в рожу, чтобы тот наконец получил такую желанную сенсацию:

— Как Ляля Скобелева, верно? Вы же у них были всю ночь? Неужели семейка до сих пор надеется найти того, кто женится на их юродивой?

— Повтори, — я непроизвольно сжал кулаки.

— А вы, Андрей Юрьевич не знали? Только не говорите, что уже купились и готовы жениться? Клюнули на эти грустные глаза и душевную историю? Под кого только ее не подкладывают, да только все зря. Настя уже на столичных мужиков перешла? Все городские закончились? А вы такой весь богатый, а главное, что не местный, ни о чем не знаете…просто Джек Пот. Они вас где спать то оставили, в зале? На диване? Неудобный, правда? А уж сколько раз там наши ночевали…

— Заткнись! — я вцепился в воротник его рубашки и с силой дернул Гордеева вверх. Того тряхнуло, как белье после стирки, и тщедушное тело обмякло в моих руках. Он даже не сопротивлялся, знал, что сейчас его будут бить. И за что получит, он знал тоже.

Гордеев вперил в меня до тошноты прозрачные глаза и принялся шептать:

— Возьмите меня к себе в штат, я буду писать статьи, любой повод. Я стану вашим ручным псом… вам же нужен свой человек в прессе. Все будет освещаться так, как вам нужно, как вы скажете!

Ещё секунда, и он бы начал умолять. А дальше, кто знает, может скупить, может плакать или целовать мои набойки, чтобы выслужиться посильнее. Я с омерзением отвёл взгляд от его дрожащего в подобострастном припадке лица, и увидел, что мои пальцы сжимают рубашку. Точнее, какую рубашку они сжимают. Край воротника оттопырился, выставляя на свет почти что чёрные, лоснящиеся швы. Показалось, что даже ткань на ощупь липкая.

Его тушка мягко опустилась на землю, когда я разжал руки. Связываться с таким — только мараться. Потом ни за что не отмоешься.

— Или отсюда, пока цел, — прохрипел и сплюнул на землю, рядом с местом, где стоял Гордеев.

Вдруг за спиной послышался шорох и раздался женский голос:

— Андрей, извините, что ждали. Сестра просила помочь перестелить кровать. Ой, вы не одни?! — и разглядев фигуру за мной, добавила с улыбкой, — привет, Егор. Как дела, как мама?

— Все хорошо, Тина, — прошептал Гордеев, не глядя в ее сторону.

— А вы почему на свадьбу не пришли? Тетя вас звала.

— Дела.

— А здесь что делаете?

Меня стали раздражать глупые вопросы Алевтины. Ее нежный, похожий на колокольчик голос. То как приветливо она общалась с мерзавцем, будто не понимая, что он на самом деле за человек.

— Очевидно снова дела, Алевтина, на этот раз со мной, но мы уже закончили, верно, Егор? — Не выдержав, я прервал девчонку. Она с удивлением посмотрела на меня. Пусть. Лишь бы скорее замолчала и перестала щебетать с этим тошнотным журналистиком.

Тот кивнул:

— Все верно. Я уже давно должен идти, мама ждёт. Ляля, передай Сонечке мои поздравления и скажи тете, что скоро зайду.

Последнее мне совсем не понравилось. Ему незачем встречаться со Скабеевыми и этот очередной штрих к семейному портрету удручал. Точнее злил. Они совершенно не умели выбирать себе правильное окружение, звали домой кого не попадя.

Гордеева этого…или меня…

Бесит!

Я зашагал в сторону пустыря. Не оглядывался и не смотрел, идёт ли Тина за мной.

Дом ее новых родственников стоял на отшибе, в глухом тупике. За ним — куцые деревья, переходящие в поля. Ни магазинов, ни светофоров, ни людей, у кого можно было бы узнать дорогу. Ни-ко-го.

— Не так быстро, я не успеваю за вами, — от быстрого бега у Тины появилась отдышка.

Я остановился, чтобы та смогла меня догнать.

— Фух. Как на пожар, ей Богу. А где такси?

— Не приехало.

— Адрес перепутали? Ой, ну это бывает тут постоянно. Заказывают на Красноармейцев, а приезжает на Красногвардейцев. И самое интересное, улицы эти совсем рядом. Смешно?

— Не смешно. Тина, или домой — произнес я и посмотрел на девчонку.

Мы стояли напротив друг друга, неловко переглядываясь, как застигнутые врасплох Любовники. Из всего многообразия чувств, душивших меня, можно было выделить наиболее сильные, но поверь, Барбара, стыда там не было. Зато сколько угодно разочарования, раздражения и злости.

— Откуда ты знаешь этого Гордеева?

Так это мой неудавшийся жених, — Тина звонко рассмеялась, — его мне тетя сватала. Он ещё статью о нашей семье писал, мы тут вроде как местные знаменитости, хотите дам почитать?

— Не хочу. И много у тебя было этих женихов? — слова журналиста заезженной пластинкой крутились у меня в голове. Я не должен был ему верить, но постоянно, как какой-то мазохист, прокручивал все, что он сказал о Тине. Спасовал каждую грязную деталь. Мучился. И не мог спросить прямо.

— Достаточно, чтобы убедиться в тщетности этой идеи. да и кандидаты в городе закончились.

«И вы расширили зону поиска до других городов», — внутренний голос гадко захихикал. Это был злой смех, смех над самим собой.

— Зачем тебе замуж, Тина, что за навязчивая идея?

— Да нет никакой идеи, просто положено так. Ну и возраст.

— Какой на хрен возраст? Сколько тебе? Восемнадцать?

— Мне двадцать пять, — серьезно произнесла Тина и глядя в мое удивленное лицо, добавила: — выгляжу моложе, да? Так бывает, когда у человека нет жизненного опыта, а у меня он нулевой.

“Зато природной хитрости сколько угодно», — внутренний голос не унимался.

Я злился, что девчонка так легко обвела меня вокруг пальца. Что она ворвалась в мою жизнь, заставила думать и смотреть на мир по другому, вывернула меня наизнанку, почти влюбила, и…оказалась такой же как все. Точь в точь как моя бывшая жена.

Шли молча. Тина заговорила первой.

— А я знала, что вы уедете. Представляете, вот прямо сегодня с утра проснулась и сказала сама себе: «Андрей точно сбежит обратно в столицу. Но ты должна сделать все, чтобы он запомнил это путешествие.

— Да уж, такое забудешь.

Тина задорно подбоченилась и посмотрела на меня. Не так весело, как ей, возможно, казалось. Печаль в глазах резко контрастировала с широко натянутой улыбкой.

— Ой! Ну какая я бестолковая! Я ведь кое-что для вас принесла. — Она залезла в холщовую сумку и выудила со дна конверт. — Как знала, что будем прощаться — и вот, принесла сюда. Андрей, вам письмо. Танцуйте.

— Что?! — Я не отрываясь смотрел на белый прямоугольник в ее руках.

— Ну, письмо же. Принято танцевать, чтобы получить его, вы что, не знаете? Это игра такая, вы мне танец, я вам письмо.

Неприятная догадка поразила меня. После неудачного откровения и танца, поняв, что это не работает, Алевтина перешла на театральные методы и написала мне признание. В духе Татьяны Лариной. Обильно сдобрила его печалью, пролила пару слез, подушила бумагу. Чтоб уж наверняка. Игра в обольщение становилась грязной, но во мне появился азарт: довести ее до конца.

— Тина, отдай мне то, что у тебя в руке.

— А вот и нет! — Алевтина взвизгнула и бросилась с дороги в рощу. Бирюзовые балетки неприятно чавкнули, утонув в мокрой после дождя земле, но это ее не остановило. Тина добежала до небольшого камня, вскочила на него и задрала руку вверх, чтобы я не достал.

Маленькая, самонадеянная дурочка.

— Ты принесла мне письмо. Видимо в ход пошли Пушкинские признания, раз по другому не сработало, но теперь я хочу прочитать, что там. Отдай, раз оно для меня.

— А я передумала! Вы мне больше не нравитесь! — Упрямица все еще стояла на камне и держала конверт над головой. Однако, не смотря на вздернутый подбородок, в голосе ее прозвучали панические нотки. И ей было чего бояться. И было кого…

Неторопливо подойдя к девчонке, я вкрадчиво повторил просьбу:

— Тина, будь умницей, письмо. Ты ведь о чем-то думала, когда писала его. Фантазировала. Теперь я хочу прочитать.

— Занятно, а вот я наоборот не хочу. — Она опустила руку и нервно облизнула губы. — Я просто подписала для вас открытку на память, а вы как с цепи сорвались.

— Просто отдай, — прорычал я, глядя в ее огромные как у оленя глаза.

— А вот и нет! — Она приняла вызов и встала на носочки, чтобы казаться еще выше.

Дерзкая девчонка. Что ж, так даже лучше. Я не намеревался прыгать вверх, вместо этого схватил пигалицу на руки и прижал ее к развесистому дереву, стоявшему в двух шагах от нас. Ее страх и запах, мои злость и нетерпение — все сплелось в тугой узел. Алевтина болталась на весу, испуганно озираясь по сторонам, как будто еще надеялась позвать на помощь. Бесполезно. Мы были одни на расстоянии пары сотен метров.

Я прижал ее к коре дуба, держа за хрупкие плечи.

Напряжение между нами стало до того густым и осязаемым, что можно разрезать его ножом.

Тина вздохнула. Видимо все то время, что я держал ее на руках, она не дышала вовсе.

— Простите меня. — Тоненький голосок раздался откуда-то снизу. — Наверное у вас какой-то пунктик на письма, я не знала. Я не хотела вас разозлить.

— А теперь уже поздно.

Я накрыл ее губы своими. Нежно. Или грубо. Черт, не имело разницы, и было совершенно не важно, как я это делал. Единственное слово, которым я могу описать наш первый поцелуй — быстро. Не успев распробовать ее на вкус, я ощутил внушительный удар в грудь.

От неожиданности я оступился и выпустил добычу из рук, она осела на землю, чудом сохранив равновесие. Свободной рукой Тина провела по губам, будто не до конца понимая, что сейчас произошло. Испуганная и растрепанная, но все еще чертовски милая в этой своей нетронутой, непорочной красоте.

— Тина, что ты, мать твою, делаешь?

— Нет. — Прошептала она чуть хриплым голосом. — Это что вы такое делаете?!

— Ты серьезно? Я целую тебя. Неужели не ясно? — Я сделал шаг вперед, вновь прижимая ее к себе. Ее грудь касалась моей при каждом глубоком вдохе, а холодные пальцы впивались в кору дерева, лишь бы снова не упасть.

— Никогда больше не делайте так. Вы слышите меня?

— Да ладно? А кто мне запретит?

Алевтина… забавляла. Скажу так, я знал женщин. Разных и по-разному. Каждая из них вносила свой след в мое прошлое, но это… такой невинный флирт, попытки манипулировать, отрицание того, чего хочет ее тело, театральное сопротивление — это возбуждало. Женщины любят играть в кошки мышки, к этому я давно привык. Эта же мышка так искусно убегала и пряталась, что я почти поверил, что она всерьез. А потом пришел Гордеев и рассказал, как все было на самом деле.

— А что ты сделаешь, если я не послушаюсь тебя? — Я отчего-то злился. То есть, я прекрасно знал, отчего, и это чувство заводило даже больше, чем девчонка передо мной. Она стояла так близко, мои губы у ее уха, я чувствовал мурашки на ее коже от каждого произнесённого слова. Невероятно чувственная девчонка. Опустился ниже к ее губам. Снова. На этот раз я не торопился. Медленно поцеловал подбородок, поднялся на пару сантиметров вверх, чуть прикусил ее, слегка, как хищник, перед тем как растерзать жертву.

Все это время Тина стояла на месте, не шевелясь. Она солдатиком опустила руки и замерла.

Наконец я почувствовал отдачу, но совсем не ту, что хотел. Маленькие ладошки уперлись мне в грудь, чтобы оттолкнуть в сторону.

Отлично, игра затягивалась и становилась более правдоподобной. Я с силой завел ее руки за спину и вжал в дерево, так чтобы она всем своим телом ощущала меня: мое дыхание, мой запах, мое возбуждение. Тина дергалась, как рыбка выброшенная на берег, и, высвободив наконец одну руку, с силой оттолкнула меня, поцарапала мне лицо.

— Твою мать, ты в себе?!

Я зарычал и схватился за щеку. Чувствовалось, что на коже проступал след ее ногтей.

— Хватит! Остановитесь! Боже, да что же это такое! Вы чудовище! Вы самый настоящий монстр!!! Вот кто вы на самом деле! — Она кричала. Не почти, не чуть, а громко, во весь голос. С нас обоих слетели маски и то, что мы увидели под ними нам не понравились. Беспринципная девица, мечтающая выйти замуж и расчетливый циник. Ее слова, давно известные, били прямо по мне. В самое сердце. И… ничего. Ничего, кроме глухой ярости и желания победить.

— Ах, чудовище? Ты и в самом деле думаешь, что я монстр? Что ж, ты даже не догадываешься, как выглядят монстры, но ведь это не беда, правда? Смотри, я покажу тебе.

Удары ее кулаков почти не чувствовались. Я прижал Тину к дереву, закинул ее ноги себе на бедра, так чтобы она лишилась опоры и повисла на мне. Мой лоб уперся в ее, а дыхание, наполненное неконтролируемой злостью, смешалось с ее испуганной дрожью. Я подался назад. В глазах, огромных как озера, плескался ужас. В ее черных зрачках отражалось нечто кошмарное. Что-то совершенно отвратительное. Тошнотными спазмами пробирающее тебя насквозь.

Там был я.

Тина выскочила у меня из рук и отошла в сторону. Она испуганно переводила взгляд с меня на дерево, к которому еще пару секунд назад было намертво приковано ее тело. Я тяжело дышал, чувствуя сильное головокружение и тошноту. Домой. Прочь отсюда, чтобы никогда в жизни не видеть этот город и эту девчонку. В глазах вдруг потемнело. Ее рука вцепилась в мой локоть, помогая мне удержать равновесие.

— Пойдемте. У вас царапины на лице, необходимо обработать их.

Теперь она снова делала вид, что святая. Какая гнусная ложь, какая великолепная лгунья…

— Тебе лучше уйти домой, — сбившееся во время поцелуя дыхание не делала возвращаться в норму. — Прямо сейчас! Не уверен, что могу себя контролировать.

Мне было больно. Ей должно было быть еще больнее, это правильно, это по закону. Тина испуганно вздрогнула, когда я прокричал:

— Ты кто вообще такая?! Из чего ты, черт возьми, сделана?! Почему ты такая? Это все шутка, розыгрыш, или что?

— Я это просто я. — Ее тихий голос больше не успокаивал. Гипноз прошел, не иначе. Глупая девчонка, возомнившая себя великомученицей. Всепрощающей святой, которая наставляет и спасает грешные души. И звезды эти свои приплела, и любовное письмо написала!

Она оттолкнула мою руку и, освободившись наконец, выбежала на дорогу. Я не останавливал. Медленно, будто пьяный, следил за тем, как ее фигурка удаляется все дальше, до тех пор, пока не скрылась за поворотом. Потом, скорее рефлекторно, поднял с земли помятый конверт с пылким признанием и засунул в карман пиджака. Там же я нащупал телефон и включив его, увидел двадцать пропущенных.

— Андрюха, приехал тебя вызволять, диктуй адрес, — весело прохрипел Макс — первый, кому я позвонил, — слушай, ну и дыра, тут куча собак, готов поспорить, они бешеные.

— Не более бешеные чем я, — мой ответ прозвучал после того, как я нажал отбой.

Гринберг подобрал меня на дороге. Как какого-то бомжа. Выглядел я соответствующе образу.

Первое время мы молчали, второе время — тоже. Из колонок раздавался шум дождя, музыка, которую Максу посоветовал его психолог. Мягкий ход машины, хлесткие мысли — мне нравились эти качели, этот небывалый контраст. Как пломбир в жаркий день. То что мне ни в коем случае нельзя мороженое, я не вспомнил.

Спустя пару часов Макс не выдержал и спросил, глядя в зеркало переднего вида:

— Повстречался с дикой кошкой? Слышал, их развелось невероятное множество в окраинах Новгорода.

— Заткнись. — Я удручающе потер щеку. — Больше ни слова об этой поездке. Ни единого, понял? Сделаем вид, что ничего не было, это приказ!

— Так точно, сэр! — отрапортовал Макс: — Отныне ваша командировка и очаровательный шрам на лице — То О Чем Нельзя Говорить. Я правильно понял?

— На самом деле, я мог сделать большую, непоправимую глупость, хорошо что ты приехал. — Я хмыкнул, разглядывая в зеркале следы четырех ногтей на моем лице. Прощальный подарок от той, которую я больше никогда не увижу.

В открытке, лежащей у меня на коленях, было четыре слова:

Спасибо за танец

Алевтина.