16. Алика

Я, конечно, знаю, как устроены мужчины. В теории. Но на практике видеть полностью голого даже не парня, а взрослого мужика, мне не доводилось.

Так что из бани я сбежала так быстро, как могла. Щеки горели от стыда, а ещё от обиды. Богдан явно потешался над моей реакцией, а Камиль и вовсе наорал вместо того, чтобы поблагодарить за то, что принесла им чай.

До конца дня я не выходила из своей комнаты, справедливо решив, что пусть сами справляются.

А сегодня утром бегать и прятаться уже глупо. Спускаюсь и занимаюсь завтраком.

Пока готовлю, мысли то и дело возвращаются к Тагаеву. Приходится признать, что он красив. За те короткие мгновения, что я ошарашенно смотрела на него во весь рост, этот образ словно отпечатался во мне. И что странно — несмотря на шок и всю ситуацию в целом, я не испытывала отторжения, как к отчиму. А тот ведь тоже пытался меня зацепить своим внешним видом. Правда, он позволял себе ходить лишь без рубашки. Но все же этого было достаточно, чтобы меня каждый раз передёргивало.

С Камилем ничего подобного. Ведь если абстрагироваться от идиотизма ситуации и не смотреть на то, что ниже пояса, он и правда по-мужски красив. Словно греческий бог, который был изображён в одной из книг по мифологии. И даже одна мысль об этом заставляет меня краснеть.

В таком вот душевном раздрае меня и застаёт хозяин дома. Заметив его в дверях, теряюсь и, отвлекшись, провожу ножом по пальцу вместо пучка зелени.

— Ой, — охаю и, поморщившись, на автомате кладу палец в рот, чтобы слизать каплю крови.

Ощущения довольно неприятные, и я ненадолго забываю про мужчину, который все это наблюдает. Подставляю палец под струю воды, и тут вдруг:

— Где аптечка, знаешь? — раздается позади меня. Вздрагиваю, но обернуться не рискую.

— Нет, — тихо отвечаю. А уже в следующее мгновение давящее ощущение, что позади меня хищник, пропадает.

Выдыхаю с облегчением, но рано радоваться — Камиль возвращается с коробкой, достаёт из той пластырь и выразительно смотрит на меня.

А я зависаю. Потому что впервые это похоже на человеческое отношение. И надо сказать, это пугает. С чего бы такие перемены?

— Не надо, — мотаю головой.

Но Тагаев не слушает, дёргает на себя и фактически насильно причиняет мне добро. И снова несмотря на это какое-никакое, а принуждение, я не чувствую отторжения и мерзости, как бывало с отчимом.

— Там… завтрак… — бормочу, когда дело сделано, и меня вообще-то можно уже не держать.