24. Алика

Мне снится мама. Она улыбается, называет меня любимой девочкой и обнимает. Словно все опять так, как раньше.

Мы вместе идем по парку, где проводили столько времени. Смеемся, кормим голубей.

И ее улыбка согревает меня. На глаза невольно наворачиваются слезы, а в груди так тепло, что меня словно распирает от счастья.

Мама…

Мамочка!

Все так здорово, пока она вдруг не становится строгой и не заговаривает о моем поведении:

— Женщина должна слушаться мужчину, Аля. Ты ведешь себя неподобающе. Эдик расстроен из-за тебя…

Имя, которое ассоциируется с ужасом, бьет наотмашь, я нервно озираюсь по сторонам. Мама больше не улыбается, зато позади меня раздается противный голос, который я ненавижу!

— Думала сбежать от меня, сучка? Я тебя получу!

Крепкая хватка на плечах лишает возможности сбежать. Мама становится все бледнее, пока не исчезает, а противный отчим — все более реальным. И он, и его гадкие прикосновения, и грязные словечки.

Я пытаюсь сопротивляться, кричать, но в горле пересыхает, и ни единого звука не выходит.

А когда отчаяние доходит до максимума, мерзкий запах пропадает, и я оказываюсь лицом к лицу с Камилем. Он словно прогоняет мой самый жуткий кошмар. Смотрит так пристально, совсем как в тот вечер, в Новый год.

Склоняется все ближе, пока между нашими лицами остается едва ли не пара сантиметров. И я совершенно не испытываю страха. Наоборот. Я будто тону в том, что происходит, чувствую, рядом с ним я под защитой, и отчим не достанет меня.

— Алика… — произносит он низким голосом, едва ощутимо прикасается к моей щеке, проводит пальцами, вызывает толпу мурашек, а затем я почти чувствую его поцелуй на губах.

Почти, потому что снова непроглядная тьма, а затем все повторяется с самого начала.

С мамы, которая улыбается мне и называет любимой девочкой.

Этот странный сон я вижу много раз подряд, прежде чем у меня получается открыть глаза.

Чтобы вновь увидеть Камиля. Правда, теперь Тагаев сидит в кресле у стены напротив и, похоже, спит.

А я пользуюсь этим, чтобы рассмотреть его. И ведь есть на что посмотреть, если уж так говорить. Тагаев довольно привлекательный мужчина. Взрослый. От него веет опасностью, но вместе с тем рядом с ним чувствуешь будто защиту какую-то. Может, конечно, это меня так кроет после сна, который на повторе воспроизводило мое подсознание, а может, дело в том поцелуе под Новый год. Или вообще все началось с того инцидента в бане, когда я впервые увидела голого мужчину. Не в принципе, а именно этого мужчину, который сейчас зачем-то сидел в моей палате и спал в неудобном положении.

Волновался? Это предположение не очень-то вяжется с тем, как Камиль вел себя раньше. Но с другой стороны — он мог и не привозить меня в клинику, или не приходить, не сидеть рядом. Я уже сообразила, что у мужчины достаточно хороший достаток — такие дома, как у него, стоят недешево. Куда проще было бы заплатить, и все. Однако я уже второй раз вижу, как Тагаев сидит рядом с моей постелью.

И это смущает, но и несколько ободряет. В моей ситуации неоткуда ждать помощи. А он помог, хоть и вел себя до этого не очень-то приятно.

Перевожу взгляд на окно — шторы по-прежнему опущены. Последнее, что я помню — чьи-то слова про операцию. Но сделали ли ее в итоге? А главное, почему? Ведь аппендицит уже удалили. Тогда что?

Первая же попытка пошевелиться приводит к тому, что Камиль мгновенно открывает глаза.

— Прости… те… — выдавливаю, теряясь под его внимательным взглядом.

— Давай на ты, — немного хрипловато предлагает он.

Растерянно киваю. Ладно, можно и так.

— Вы меня уволите? — выразительно приподнятые брови Камиля дают понять, что я ошибаюсь. — Ты. Ты меня уволишь?

— Это единственное, что тебя волнует?