Глава 57

— Ну и куда же мы едем? — даже не посмотрел на меня Хэммел, когда я присела на соседнее от него кресло, выставляя на колени небольшую сумку.

— В клинику, — проговорила распухшими после слёз губами и мы тут же двинулись с места, сокращая расстояние между мной и медицинским столом.

Отвернувшись к окну, я ловила ничего невидящими глазами стёртые обрывки людей, зданий, машин, деревьев, пока у меня в голове шумел пустынный ветер, засыпая сухим песком любые эмоции.

Наверное, в этот момент где-то глубоко внутри меня включился настолько мощный инстинкт самосохранения, что эта отрешенность стала единственной преградой на пути к неизбежному сумасшествию.

Казалось, что я смотрю на всё происходящее со стороны. Что моя душа вышла из тела и парит астральной проекцией, не испытывая ничего кроме холодного безразличия.

Мы не говорили пока ехали и не говорили, пока поднимались по ступенькам клиники. Всё происходящее было словно во сне. Хэммел придерживал меня за поясницу, а я шла около него, даже и, не зная, что именно в этот момент со мной происходит.

Наверное, со стороны нам только и не хватало ваги* (приспособление для управления марионеткой), чтобы дополнить всю эту картину правильным содержанием.

Голова пошла кругом, когда Хэммел завёл меня в кабинет к главному врачу, передавая ему в руки папку со всеми моими анализами. Но я всё равно продолжала проглатывать липкий ком подступившей к горлу тошноты, выполняя свою часть уговора.

Боже! Как же мне было страшно поднять взгляд и увидеть в глазах пожилого мужчины хотя бы долю осуждения тому, что я собираюсь сделать. Из-за чего я и дальше продолжала смотреть куда-то в пространство, очень надеясь, что в его удручённом жизнью взгляде не появится осуждения, которого я боялась даже сильнее собственной смерти.

— Хорошо, мистер Хэммел, мы проведём для девушки все необходимые операции, — вздохнув, перестав изучать содержимое моей папки, доктор Рикман, уложил на стол переплетённые в замок пальцы. — Но прежде вы должны отдать себе отчёт о том, что у неё слишком тяжелый случай двурогой матки. А это значит, что мы не можем дать вам стопроцентную гарантию успеха.

— Я уже договорился с Генрихом Краузе, — раскинувшись в соседнем кресле, словно самый настоящий хозяин жизни, Хэммел, очень и очень медленно вырисовывал полумесяц закинутой на колено ногой в налакированном ботинке. — Так что сегодня он вылетает из Берлина, а завтра во второй половине дня вы уже сможет приступить к работе. Ну а пока поместите мисс Кларк в самую лучшую палату. Я не хочу, чтобы она хоть в чём-то себе отказывала.

— Хорошо, мистер Хэммел, — неоднозначно кивнул ему доктор и сразу же обратил всё своё внимание на меня. — А теперь вы, мисс Кларк. Сейчас я проведу вас в отдел гинекологии, и там составят полный анамнез вашей беременности. Согласны?

— Да, — пробормотала, совершенно ничего не понимая.

Зачем Уилен вызвал для меня врача из самого Берлина только для того, чтобы тот сделала мне аборт? Но задавать этот вопрос самому Уилену, я совершенно не решалась.

— Что ж, тогда давайте приступать к делу, — хлопнув по деревянному столу, доктор Рикман поднялся на ноги, указывая, что я должна пройти следом за ним. — Думаю, что мистеру Хэммелу не обязательно присутствовать с вами при сборе анализов и проведении УЗИ.

— А это разве запрещено? — оставил Уилен кресло, застёгивая пиджак, и меня тут же передёрнуло, отдавая глухим эхом в помутневшем сознании.

Я смотрела, как он вальяжно повёл плечами, расправляя широкую спину, направляясь следом за главврачом, и всё снова перевернулось с ног на голову не позволяя перевести дыхание.

Зачем он пошел вместе со мной? Чтобы насладиться моментом моего краха? Или может быть, чтобы убедиться в том, что я выполняю его распоряжение?

Сначала из меня выцедили четыре ампулы крови, проверяя на все возможные и невозможные болезни, а затем направили в кабинет УЗИ, которого я боялась словно самой настоящей чумы.

— Снимайте все, что ниже пояса и ложитесь на кушетку, — улыбнулась мне доктор, покая даже самой себе уже начинала напоминать смертельно больную. Всего одного взгляда на висящее в её кабинете зеркало, вполне хватило, чтобы во всей красе рассмотреть своё сине-зелёное отражение. — А вы присаживайтесь около меня, — указала она Уилену на соседнее кресло напротив монитора. — С процедурой уже знакомы?

— Знакома, — облизала пересохшие губы и сразу же согнула колени, широко разводя ноги.

Несколько секунд, доктор настраивала монитор УЗИ, и ещё около десяти искала плодное яйцо.

— Надо же, как у вас тут всё сложно, — напряглась она, прокручивая во мне длинный датчик. — А вот и он, — неторопливо проговорила и у меня к глазам тут же подступили слёзы.

— Какой срок? — неожиданно поинтересовался Хэммел, изучая чёрно-белый монитор.

Его лицо напоминало безупречную восковую маску: бесстрастное, губы сцеплены в тонкую линию, дыхание ровное. И всё равно, я могла бы поклясться, что в этот момент в его взгляде промелькнул странный блеск надежды. Казалось, что он цепляется за мигающую картинку, пытаясь найти в ней хоть, что-то что бы могло, оттянуть неизбежное. И исходящее от него напряжение проникало глубоко под мою кожу, сотрясая тело удушающим землетрясением.

— Десять недель, — спокойно проговорила доктор, вбивая в компьютер полученные данные, пока принтер уже распечатывал нужное количество фотографий.

И огонь, что всё это время тлел в его желтых глазах, мгновенно погас, уступая место холодному безразличию.

— Понятно, — совсем немного процедил Уилен, получив ответ, и от его тона голова снова пошла кругом. — Что ж, это всё что я хотел знать. Продолжайте необходимые процедуры, а я займусь собственными делами.

Теперь, когда я находилась в руках самых именитых врачей одной из лучших клиник страны, он полностью исчез из поля моего зрения. Медсёстры составили полный отчёт обо всём, что качалось моей беременности: последние месячные, количество срывов, когда произошел последний, употребляла ли я в эти десять недель алкоголь, насколько сильным был токсикоз и ещё много и многое другое.

Когда же спустя полчаса мы закончили заполнять анкеру, меня поместили в палату, которая, куда больше напоминала номер дорогого отеля. Просторная, светлая, с дорогой мебелью и огромным телевизором на пол стены. Но не успела я даже осмотреться в прилагающейся мне ванной, как в дверь постучала довольно взрослая женщина в белом халате.

— Добрый день мисс Кларк, меня зовут Эмбер Мэрикк, и я ваш личный акушер.

— Добрый день, — начала ломать себе пальцы, наблюдая за, тем как лощеная брюнетка присела около кровати, приглашая меня последовать её примеру.

— Итак, Анна, я, как следует, изучила анамнез вашей беременности, так что давайте теперь обсудим предстоящие операции.

— Почему «Операции»? Разве аборт не включает в себя всего одну операцию?

— А вы разве не в курсе? — поймала я на себе её непонимающий взгляд, от которого стало очень и очень стыдно. — Сначала операция по прерыванию беременности, и сразу же после неё операцию Штрассманна.

— Что? — мотнула головой, запутываясь ещё больше. — Что это такое?

— Исправление матки путём хирургического вмешательства. Именно для этого в нашу клинику и летит доктор Генрих Краузе. Простите, — извинилась доктор, видя мою растерянность и выступившие на глазах слёзы, — я думала вы в курсе.

Холодный пот выступил по всему моему телу, и я тотчас почувствовала себя настолько ничтожной и жалкой, что мир медленно, но неизбежно начал терять все свои краски.

Вот так всегда. Уилен всегда поступал со мной именно так и не иначе. Сначала кнут, а потом пряник. Всегда что-то забирал, чтобы потом дать что-то взамен. И всё только для того, чтобы удержать в узде. Чтобы очередная его игрушка не смела брыкаться. Чтобы жила в ожидании долгожданного поощрения, получая его словно кусочек лакомства в награду за выполненную команду.

— У меня есть угроза прерывания? — вытерла слёзы, задав единственно важный вопрос.

В этот момент, я каждой своей клеточкой, ощущала, что если она скажет мне хоть что-нибудь, что позволит сохранить этого ребёнка. То я в туже минуту оставлю и эту шикарную палату, и эту элитную клинику, и Уилена Хэммела вместе со всеми его деньгами!

— Для жизни ребёнка нет, но… — тяжело вздохнула, приподнимая тонкие брови. — Плод закрепился на маточной перегородке, а это значит, что есть угроза срыва на поздних сроках. И не просто срыва. Если мы его оставим, то вы можете потерять не только его, но и всех прочих своих детей. Понимаете? — серьезно произнесла, заглядывая мне в глаза с какой-то необъяснимой материнской заботой. — Я знаю, что это страшно — избавляться от ребёнка. Знаю, как порой грызёт нас совесть. Но это не тот случай, когда игра стоит свеч. Понимаешь? Судя по твоей карточке, ты забеременела всего через месяц после предыдущего срыва. А это слишком сильно влияет на здоровье плода. Слишком велик шанс, что если он и родится, то родится с какой-нибудь серьёзной патологией, — взяла меня за руку, пытаясь успокоить, но к этому моменту я уже ревела, не имея никаких сил остановиться. — Не сомневайся, Анна, аборт в твоём случае — самое правильное решение. Да с таким анамнезом, тебе ни один нормальный врач не позволил бы родить, — стукнула доктор Мэрикк ручкой по моей карточке. — А вот как только доктор Рикман и доктор Краузе закончат метропластику, то ты без какого-либо труда сможете выносить целую футбольную команду.

Вот только от её слов не становилось легче. А чувство вины не оставляло в покое воспалённое сознание.

Пожертвовать одним ребёнком для того чтобы успешно выносить другого? Неужели во всем этом было хоть что-то правильное?