Глава 59 "Пульс Пробуждения"

Уилен Хэммел

— Почему так рано? — смотрит на меня Альма, отрываясь от нарезки овощей, для завтрака. Поседевшие волосы и паутина морщин слишком сильно выдают сейчас ее настоящий возраст. Чего совершенно нельзя сказать о молодых, зелёных глазах, в которые я готов смотреть всю оставшуюся жизнь. — На часах всего пять утра.

— Захотел пробежаться по парку, — подхожу к ней, чтобы поцеловать в висок, а затем упираюсь поясницей о столешню, наблюдая за тем, как она вытирает руки. — Всю ночь из-за перелёта катался по кровати как прокаженный. Как говорится: «Ни сна, ни отдыха».

— Позавтракаешь сейчас или когда вернёшься?

— Когда вернусь. Сейчас только чай в горло полезет.

— Уверен? Последнее время ты очень плохо питаешься, Уилен. Не заболел случайно? Или может это акклиматизация после возвращения из Японии? — положила руку мне на лоб, проверяя температуру, хотя у моей болезни было совсем другое название и совсем другие симптомы.

— Всё нормально, мам. Говорю же, сейчас закончу пробежку, и съем всё, что ты приготовишь.

Я проглатываю горячий чай, чтобы хоть как-то освободиться от растекающегося по венам холода. И именно для того же самого хочу выжать из себя все соки, сделав пару-тройку изнуряющих пробежек по парку. Хочу, чтобы каждая моя мышца наполнилась зудящей болью, напоминая, что я всё ещё живой человек.

В такую рань, здесь бегают только такие же, как я — мужики с бессонницей. И это хорошо. Надоело уже ходить со стояком, трахая Кэт не потому, что хочется, а потому, что надо.

Середина февраля. Холод. Белый пар изо рта. Наушники. Плеер со стандартным набором музыки для бега. И ровные удары сердца, приводящие меня в норму.

Так было всегда. Но только сейчас. Сейчас всё совершенно не такое. Неправильное. Скомканное и перекрученное. Напоминающее какой-то дешевый кинематографичный стёб надо всем, что мне хоть немного нравится.

Сам не знаю, почему мне настолько хреново, что я никак не могу найти для себя места. Может быть из-за перелёта, может быть из-за того что сотрудники не справляются с поставленной задачей.

А может из-за того, что в идеальном программном обеспечении моего мира появился вирус, который раз за разом, жрёт все мои файлы, выдавая ошибку за ошибкой! И это наполняет меня такой убийственной дозой бешенства, что всё сразу летит к чертям: и моё терпение, и моя выдержка и здравый рассудок. Выкручивая мозги, словно в соковыжималке!

В каждом взгляде этой «святой» замарашки я вижу только одну постоянную фразу: «Ты живёшь неправильно Уилен». И эти слова как какая-то сраная мантра, затягивающая меня в водоворот прошлого, обливая дерьмом с головы и до самых пят!

Она взрывает мне голову, потому что в эти секунды, я опять начинаю слышать то проклятое песнопение. И те проклятые голоса, которые снова и снова нашептывают прямо мне на ухо: «Ты очень грязный мальчик, Эйден. Мерзкий, грязный мальчик».

И я снова хочу сдохнуть! Всё равно как, всё равно когда! Главное чтобы они заткнулись, раз и навсегда оставляя меня в покое!

— Чёрт!... — резко остановился, смотря себе под ноги, чтобы перевести дыхание после трёх километров.

Обычно я делаю передышку только после пяти, но сейчас меня трясёт в каком-то не объяснимом припадке. В голове что-то щелкает и я сам того не понимая, начинаю бежать туда, где живёт Анна.

Ноги несут меня, словно бешенного, и я готов сбивать с пути каждого встречного. Бьюсь о капот вовремя остановившейся иномарки и снова бегу на Мидтнаун, не обращая внимания на омерзительный сигнал.

В висках пульсирует кровь и это какое-то чёртово наваждение, от которого собственные ощущения имеют куда больше значения, чем реальный мир. У меня внутри происходит самое настоящее землетрясение, вместе с оползнями, обвалами, разрушенными зданиями и пронзительным воем серены, словно помимо всего этого на город вот-вот начнут падать бомбы.

Тревога растекается по венам вместо крови, когда я влетаю на второй этаж и называю на звонок. У меня нет ключа. Я не взял его, когда выходил из дома и теперь прямо как настоящий дурак, практически разбиваю кулаки о толстую дверь, дожидаясь, когда же её наконец-то откроют.

— Почему, так долго?! — рявкаю на сонную Сару и практически отпихиваю её в сторону, врываясь в сонную квартиру. — Где Анна?

— В своей комнате, — отвечает испуганная горничная, когда я вышагиваю к спальне, не обращая на неё никакого внимания.

Мне всё равно, что обо мне подумают. Наплевать каким идиотом кажусь со стороны. Главное увидеть Анну и загасить это кислое ощущение паники!

— Эн! — рывком открываю двери в пустую комнату. Скольжу взглядом по скомканной постели и сразу же иду к ванной. — Эн? — но ответа нет. Замок закрыт изнутри, но я не могу услышать ни единого звука: ни льющейся воды, ни голоса, ни движения. — Неси ключ! — приказываю Саре и уже через секунду, она протягивает его мне, позволяя открыть дверь.

Делаю пасс вперёд, влетая в светлую комнату, и мои кроссовки тут же начинают вязнуть в огромной красной луже.

Около секунды мозг просто оказывается в отключке. Я смотрю на хрупкое женское тело, которое уже начало теряться в этом кровавом месиве и чувствую, как быстро перезапускается вся моя система. Лёгкие наполняются приторно-сладким запахом ржавого железа, и я снова перехожу на автопилот.

— Вызывай скорую! — приказываю оторопевшей Саре.

И только это заставляет её сдвинуться с места вместо бестолкового созерцания белой, как мел Энни.

Горничная убегает, а я прихожу в себя уже сидя на полу, сжимая тонкие запястья. Мои ладони, перекрывают длинные раны, а пальцы слипаются между собой от того безумного количества крови, которое уже успело вытечь.

Никогда бы не подумал, что её может быть настолько много в таком крошечном человеке!

Сердце бьется как ненормальное. Как огромный насос, из которого вот-вот начнут вылетать искры, потому что ни одному живому человеку невозможно, выдержать всего того напряжения, которое проходит через меня в этот момент!

Кажется это всё не на самом деле. Что это просто какой-то вывернутый наизнанку кошмар, из которого невозможно вырваться!

И это впервые за два десятилетия, когда я снова начинаю чувствовать себя беспомощным мальчишкой. Крохотным и ни на что не способным кусочком из кожи и плоти, который гнётся под прессом этого мира.

— Отойдите! — приказывает мне парамедик, опускаясь около Анны, но руки не слушаются, всё сильнее и сильнеё сжимая обезображенные запястья, что бы больше из них уже не вытекло ни единой капли крови. — Нам нужно её госпитализировать! — медбратья, практически отрывают меня от еле живой Анны, позволяя доктору перевязать запястья. — Вы знаете, какая у неё группа крови?

— Третья положительная, — смотрю, как тонкое тело укладывают на каталку, и делаю шаг вперёд, следуя за ней, словно пёс на привязи.

Кровь Анны обжигает мои руки, а перепачканная одежда не позволяет сделать нормальный вдох, не наполняя себя запахом этой крошечной девчонки.

Её жизнью, болью, отчаянием и слезами. И в голове снова возникает образ забитого в угол ребёнка, от плача которого кожа покрывается испариной.

— Нам необходима операционная и шесть пинт третьей положительной, — отчеканивает парамедик в чёрно-желтую рацию, когда мы начинаем спускаться к припаркованной машине скорой помощи. — Что значит только четыре? Делайте что хотите, но чтобы через пять минут у вас были готовы все шесть!

— У меня первая группа — универсальный донор, — запрыгиваю в салон, смотря на осунувшееся лицо Эн. Один из медбратьев уже ставит ей капельницу с донорской кровью, пока второй подключает все необходимые датчики.

— Когда вы в последний раз пили? Наркотики или прочие медикаменты подобного типа употребляли? — начинают грузить меня вопросами, пока я ловлю хрупкое дыхание лежащей напротив девушки в кислородной маске.

— Алкоголь употреблял полторы недели назад. А наркотиками и прочими препаратами не увлекаюсь.

— Хорошо. Тогда закатывайте рукав, сейчас же займёмся прямым переливанием крови.

* * *

Способность нормально мыслить возвращается ко мне только через десять часов после того, как Анну переводят в обычную палату. Она всё ещё без сознания, но угрозы для жизни больше нет, и только это позволило мне принять больничный душ и переодеться в свежий костюм.

Всего по паре тысяч каждому кто занимался Анной, предотвратили огласку о совершенной попытке суицида, дав полную гарантию, что эта информация ни за что не станет частью её биографии. Чего нельзя было сказать обо мне.

От её поступка голова до сих пор забита настолько противоречивыми мыслями, что я ещё никогда не оказывался настолько потерянным.

Всё это время маленькая Энни была совершенно не подходящим к моему укладу кусочком пазла. Который я снова и снова пытался впихнуть в общую картинку. И когда это наконец-то произошло, всё вдруг начало разваливаться на части, перемешиваясь до совершенно непотребного вида.

Своей попыткой умереть, Эн лишила меня контроля над собственной жизнью, возвращая обратно в состояние беспомощного мальчишки. Точно так же как это было, когда мать привела меня в то ужасное место.

И теперь, сидя на кресле около её койки, прижимая к губам указательный палец, мне приходится уже в стотысячный раз перебирать все свои поступки в отношении этой ненормальной девчонки.

До сегодняшнего утра, я был абсолютно уверен во всём что делал. С самого начала и до самого конца. И знал, что смогу вернуть себе контроль над ситуацией только тогда, когда Эн перестанет сопротивляться моей системе ценностей. Но оказалось, что все, что работало с другими, совершенно не работало с ней.

Я давал Эн украшения, брендовые тряпки, статус, жильё, защиту, секс. Но, в конечном счете, оказалось, что у этой девчонки какой-то врожденный иммунитет ко всему, что можно было получить за деньги.

И это превратилось в самую настоящую проблему. Потому что я не мог и не хотел подступаться к ней иначе. Не знал, когда должен уйти, а когда остаться. Не знал, что должен был говорить, потому что говорить мне с ней особо и не хотелось.

Потому что говорить с ней — всё равно, что раз за разом напоминать себе о том, что я уже очень и очень давно захоронил под целой толщей жизни бизнесмена Уилена Хэммела.

В какую-то секунду пальцы Анны дрогнули, а следом за ними и длинные ресницы, говоря о том, что она собирается проснуться.

— Ну и чего ты собиралась этим добиться? — поднимаюсь со своего места, смотря в её сонное лицо, и она тут же сглатывает, стараясь не выдавать страха.

На улице уже глубоко за полночь и в палате горит приглушенный свет, а она всё равно морщится, пряча глаза. Заплаканная. Потерянная и совершенно обессиленная.

— Кажется, я уже говорил тебе об этом, маленькая Энни. Теперь ты моя. А это значит, что только мне одному решать, что именно с тобой будет, — смотрю на неё, сам не понимая что, чёрт возьми, должен сказать, чтобы она раз и навсегда прекратила свои идиотские поступки! У меня в голове снова ошибка на ошибке, потому что, смотря сейчас на эту сломленную девчонку, я вижу своё собственное отражение! Настолько жалкое и обезображенное, что хочется взять в руку тяжелый булыжник и запустить им в это огромное зеркало, разбивая его на миллион крошечных осколков! — И до тех пор, пока ты продолжаешь вызывать у меня интерес — даже сама смерть не сможет прибрать тебя к рукам. Поэтому хватит уже баловаться. Хватит строить из себя жертву обстоятельств. Пора бы уже вырасти и понять своё место в этом мире, маленькая Энни, — и снова я не знаю те ли это слова которые способны удержать её на плову. Но ничего другого совершенно не приходит в голову. Ведь если она не хочет жить для себя, то пусть тогда останется частью этого мира для меня.

Дорогие девочки, я очень старалась правильно показать внутренее состояние героя. Возможно оно оказалось куда жесче и не романтичнее, чем бы вам того хотелось, но иначе сейчас быть просто не может.

Их отношения только-только начнут приобретать другой оттенок. Так что пока каждый из них думает только о своих целях.