Глава 66

Это шутка? Или ошибка? А может быть, я до сих пор сплю и это всё не более чем простая иллюзия?

— Добрый вечер, Энни, — улыбнулась мне Альма, делая шаг навстречу. — Как ты себя чувствуешь?

— Кажется, температура поднялась, — смотря на приятную женщину, я очень старалась не обращать внимания на Уилена, ведь такой змей, как он, легко бы сумел прочесть все мои мысли. — Так что я шла к мистеру Хэммелу за своими лекарствами

— Не против, если проверю? — я робко кивнула, и она сразу же взяла меня за плечи, прижимаясь губами ко лбу. — Есть немного. Но не думаю, что больше чем тридцать семь и пять. Мистер Хэммел, — повернулась Альма к сыну, и мне снова стало не по себе. Ну и как именно я должна теперь к ней обращаться: просто «Альма», как к простой горничной или «миссис», как к матери Уилена, которую он, почему-то, сделал своей прислугой? — Если вы не против, то я бы могла позаботиться о вашей гостье.

— Хорошо, — убрав руки в карманы брюк, он слегка приподнял плечи, наблюдая за тем, как она повела меня обратно в спальню.

— Для начала давай я помогу тебе помыться. Не думаю, что ты сможешь сама, ну а мужчинам подобное и вовсе доверять не стоит.

— Уверены? — осторожно поинтересовалась, не скрывая смущения. С одной стороны мне на самом деле безумно хотелось освежиться, тем более что пропотела я за это время, по-настоящему знатно! Но с другой… понимать, что меня будет обмывать мама Уилена — заставляло проглатывать отдельные слова, не позволяя собраться с мыслями, которые уже начали высыпаться из моих рук словно жемчужные бусинки, укатываясь во все стороны. — Просто, я не думаю… То есть, на самом ли деле стоит?

— Не стесняйся, милая, — погладив по плечу, женщина всё-таки завела меня в ванную, а затем ненадолго вышла, занося тот самый бумажный пакет, который принесла по просьбе Хэммела. — Во время болезни через кожу выходит много токсинов, так что запрет на купание ещё не означает, что ты должна страдать.

Следующие десять минут мы просто молчали. Альма мочила махровое полотенце в тёплой воде и снова и снова обтирала меня, пока я сидела перед ней в одном только нижнем белье. Напивая что-то себе под нос, наконец-то закончив приводить меня в порядок, она быстренько достала очень длинную винтажную пижаму, в которой я тут же оказалась похожей на средневековую монахиню.

— Так-то лучше, — довольно улыбнувшись, мама Уилена расчесала мне волосы, убирая их в косу, а затем уложила в кровать, давая все необходимые лекарства.

Альма пробыла рядом со мной около часа. Поменяла постель, сделала компресс, складывала разбросанные вещи, проветривала комнату, готовила чай с ромашкой и мёдом, а ещё делала яблочное пюре, уверяя, что это обязательно мне поможет.

И рядом с таким прекрасным, тёплым человеком, мне настолько сильно становилось не по себе, что грудная клетка время от времени начинала вибрировать в приступе сдавленного плача.

Всё-таки Уилен был прав. Я действительно не привыкла принимать чужую доброту. Не привыкла давать слабину. А затем и вовсе разучилась верить в то, что точно так же, как и все остальные заслуживаю на глоток бескорыстной заботы…

Впервые спустя столько времени, я на самом деле осознала всю прискорбность своего положения в семье Дэвана. Не знаю, какие именно мотивы руководствовали Альмой, когда она за мной ухаживала. Может быть простым желанием не рисковать здоровьем сына, подпуская его к больной женщине. Но сейчас это было уже не важно, просто потому, что в этот момент я настолько отчётливо увидела всё происходящее со стороны, что в голове произошло настоящее просветление.

Последние семь лет я ведь даже и не жила. В этом мире даже и не существовало такого человека, как Анна Кларк. Вместо меня был маленький, забитый Бельчонок — любимая зверушка Дэвана Честона, которой тот пользовался как своим личным рабом.

Всё это время у меня не было совершенно ничего своего: интересов, желаний, надежд, жизни… Всё что я делала — было для Дэвана. Всё о чём я мечтала — было для Дэвана. Всё к чему я стремилась — начиналось и заканчивалось Дэваном. А он просто скинул меня, словно шкурку из которой уже давным-давно вырос, и пополз себе дальше, наслаждаясь своим новым положением.

Наверное, именно об этом и намекал мне доктор Гремм. Именно к этому и подталкивал, заставляя отбросить к чёртям свои глупые детские надежды и признать одну простую истину — я не человек, а всего лишь тень отдельно взятого мужчины. Жалкое подобие личности, которая корчится теперь словно недоразвитый зародыш, совершенно неспособный стать по-настоящему полноценным человеком.

— Почему ты плачешь? — взглянул на меня Уилен, словно на душевно больную. И пусть в его голосе вполне отчётливо слышалась некоторая растерянность, вот только ни один нерв на его лице даже и не подумал демонстрировать признаков жизни, словно сейчас передо мной находился мужчина с синдромом Аспенгера. — Альма сказала тебе что-то не то или…?

— Ты чудовище Хэммел… — еле-еле проговорив сквозь сдавленный плач, я опустила голову, не позволяя ему увидеть себя в эту безумную минуту слабости. Внутри всё тряслось, гудело и ныло, будто из очень крохотной щелочки вырывался рой диких шершней, причиняя мне ужасную боль. — Настоящее чудовище… — губы тряслись, слёзы капали прямо на свежее одеяло, и я практически не могла дышать из-за забитого носа. — У тебя такая хорошая мама… Добрая… Заботливая… А ты, при всех своих деньгах заставляешь её работать горничной в собственном доме… — не сдержала сухого всхлипа, вытирая лицо полотенцем для компресса. — Я бы всё на свете отдала, чтобы сейчас около меня были родители… А ты так никчемно распоряжаешься жизнью человека, который позволил тебе появиться на свет!...

В этот момент я ждала, от Уилена какого-нибудь едкого комментария. Того, что я дура, что это не моё дело и что я совершенно ничего не понимаю! Или и того хуже — звонкой пощечины.

Но нет. Пока я продолжала портить несчастное полотенце, Хэммел просто стоял на месте, наблюдая за моим плачем. И только спустя пару минут, он наконец-то оставил мою спальню, только для того, чтобы снова вернуться в неё уже с бутылкой виски и бокалом.

Опустившись на кресло у соседней стены, Уилен отлил себе крепкого алкоголя и проглотил всё до последней капли, даже и не подумав закусывать. Я смотрела на него, через пелену слёз, всхлипывая от крепких спазмов, совершенно не понимая, что именно может происходить в голове этого совершенно непонятного мне человека.

Смотря куда-то в пол, ничего невидящими глазами, он выстукивал большим пальцем, по стеклянному тумблеру, прибывая в каком-то странном подобии гипнотического транса.

Казалось, что в какой-то момент в голове Уилена произошел ядерный взрыв, подталкивающий его к обрыву. И теперь он не просто сидел, раскинувшись в кресле, а стоял на самом краю пропасти, всё ещё не зная, стоит ли сделать этот последний шаг.

— Когда мне было двенадцать лет, моего отца посадили в тюрьму по обвинению в изнасиловании, — так неожиданно проговорил Уилен после второго бокала, что я практически оцепенела, чувствуя исходящее от него напряжение. Оно было такое крепкое и такое вязкое, что во рту тут же пересохло. — Моя мать очень тяжело переживала его арест и весь тот стыд и позор, которые обрушились на неё со всех сторон. А ты хоть понимаешь, маленькая Энни, какого это жить в крохотном городке, где все друг друга знают? Какого это работать у всех на виду или ходить в школу, где тебя забрасывают гнилыми словами, потому что выводок из-под паршивой овцы? — не смотря на вопросы, было ясно, что ему не нужны мои ответы. Да и что вообще я могла ответить в подобной ситуации? — Пол года моя мать терпела всё это. Проглатывала, молчала, пыталась искупить вину, а потом не выдержала и забрала меня в другой город. И именно это стало началом для Уилена Хэммела, которого ты знаешь, — притаив дыхание, я с какой-то невообразимой жадностью начала впитывать каждое его слово, словно в них заключался мифический эликсир бессмертия. И пусть говорил Хэммел очень размерено и спокойно, но его внутренние струны уже начали натягиваться, готовясь порваться. — Через две недели после переезда моя, и без того надломленная мать, встретила очень добрых, харизматичных и дружелюбных людей. Слишком добрых и слишком дружелюбных, чтобы быть правдой, — снова наполнил свой бокал. Было видно, что Уилену на самом деле сложно говорить об этом, настолько сложно, что он практически топил себя в алкоголе. — Моя мать была легкой добычей. Так всегда происходит с людьми, которые ищут смысла жизни, любви, дружбы, счастья. Так что не прошло и месяца, как стала членом их религиозной секты. Ты знаешь, каково это — попасть в закрытую секту религиозных фанатиков, маленькая Энни? — Уилен всего лишь перевёл на меня пустой взгляд, а я уже начала дрожать в ознобе, чувствуя, как тот высасывает из меня всю жизнь, всё тепло и все надежды, словно пытаясь заполнить собственную дыру. — Знаешь, каково это, быть ребёнком, мать которого готова отдать тебя на растерзание совершенно чужим людям? — снова осушил бокал, неспешно отводя взгляд к противоположенной стене. — Какого это, когда ей настолько сильно промыли мозги, что она сама кладет тебя под скальпель хирургов-самоучек. Чтобы они резали тебя как последнего поросёнка, потому что ты не ребёнок, а всего лишь грязное порождение нечестивого грешника, — процедив сквозь зубы, Уилен с такой силой сжал бокал, что тот просто раскрошился у него в руке, падая на пол кровавыми осколками.

— Постой! — слетела я с кровати, хватая первую попавшуюся под руку тряпку, только потом понимая, что это мой шелковый халат.

В нос бил аромат дорогого виски, а сердце практически вырывалось из груди, пока подол моей бесконечной ночнушки втягивал разлитый на пол алкоголь.

— Мне было всего двенадцать лет, когда они настолько сильно промыли мозги моей матери, что она согласилась сделать мне вазектомию, — бесчувственно продолжил Хэммел, словно ничего и не произошло. Словно белоснежный шелк не пропитывается кровью, а я не сижу у его ног, стараясь перемотать изрезанную ладонь и слегка подрагивающие пальцы. Словно его сознание и не здесь вовсе, а где-то очень и очень далеко. Там, откуда он всё ещё способен вспоминать о случившемся. — Ты хоть понимаешь, каково это, оказаться привязанным к разделочному столу, пока над тобой стоят мясники со скальпелем! А твоя мать в этот момент стоит в углу со всеми прочими помешанными бабами и читает молитвы, во спасение твоей души?! — нервный смешок сменился откровенной озлобленностью, когда тот резко опустился ко мне, схватив за плечи в поисках ответов. — Когда ты боишься настолько сильно, что готов умереть?! Когда кричишь и плачешь! Когда ты ищешь защиты у единственного человека, который должен тебя любить! А в ответ — на твоих запястье затягиваются колючие верёвки, пока тебя просто режут! — пальцы Уилена врезались мне в кожу до кровавых синяков, но я не чувствовала боли. Всё что для меня существовало в этот момент только его огромные стеклянные глаза покрытые пеленой настолько сильного отчаяния, что я практически видела в них того самого маленького, перепуганного мальчишку, от которого кусок за куском отрезали вопящую от боли душу, пока он звал на помощь свою маму…