Глава 41

Варшавский не шутил, на что я втайне надеялась. Он неуклонно сопровождал меня весь день. И, даже, когда я демонстративно отходила в сторону, держался неподалеку. И все это время, каждый миг, я ощущала, как он пристально наблюдает за мной.

Он не заставлял меня делать то, что я не хочу. Не указывал мне путь. Просто смотрел. Как кот за мышью. И это пугало похлеще его недвусмысленных намеков.

Вязкое чувство, будто, меня держат на мушке, стало въедаться в кожу, проникать в легкие. Оно удушающе сжимало горло и не давало вдохнуть. Вечером, когда мое положение показалось совсем отчаянным, мужчина придумал новую пытку.

- Нет, не уходи, - сказал он, когда я, быстро проглотив ужин, намеревалась сбежать в спальню и запереться там, как в неприступной крепости.

Я замерла, боясь вдохнуть. А, ведь, до двери так близко. Может, ну его? Рвануть?

- Куда так спешить? – проговорил Варшавский. – Вечер только начался.

Боже! Что еще он придумал?

Если бы только я могла сбежать из этого дома…

Мужчина медленно подошел к шкафу, который стоит в конце комнаты. Он распахнул дверцы и выдвинул вперед подставку, на которой стоит старый проигрыватель. Такие штуки работают только с пластинками, и в нашем веке стремительно превращаются в антиквариат.

Впрочем, чему удивляться? В этом доме практически все легко может сойти за музейный экспонат. Даже, удивительно, что хозяину сего скарба удалось сохранить все практически в первозданном виде. Любой другой на его месте давно распродал бы сей раритет.

Варшавский ловко установил пластинку и включил агрегат. И вот, уже из колонки понеслись звуки музыки. Приятная мелодия, она, наверное, доставила бы мне больше удовольствия, если бы я не была так напряжена сейчас.

- Потанцуй со мной, - развернулся ко мне лицом Варшавский.

- Я… не умею, - последняя отчаянная попытка сорвать его непонятный план.

- Глупости! – отмахнулся Варшавский. – Я поведу.

Не дожидаясь от меня ответа, он уверенным жестом притянул меня к себе за талию и обхватил мою ладонь. Медленно он стал вести меня в танец, от которого в моих жилах заледенела кровь. Теперь ощущение опасности стало почти осязаемым.

Тысячи вопросов о том, чего мне ждать от этого человека, так и застряли в горле невысказанными.

- Расслабься, - прошептал мужчина мне в ухо, - я не сделаю тебе ничего плохого.

Мне резко захотелось напомнить ему о том, что все, что можно было, он уже сделал. И хорошего в его поступках пока не обнаружено.

- Это всего лишь танец, - так же шепотом, добавил мужчина, - просто насладись моментом, Виктория. О большем не прошу.

Он просит меня?! Это что-то новенькое!

- А я могу отказаться? – спрашиваю.

- Нет!

Ну вот, а говорит, что ничего страшного не сделает. Как всегда, взгляды Варшавского на то самое, что он может сделать, резко контрастируют с моими.

- Ты обещал не заставлять меня, - напоминаю. Чуть резче, чем следовало бы. Все-таки, будить лихо мне сейчас ни к чему. – А сам не отпускаешь.

Варшавский шумно выдохнул около моего уха.

- Это всего лишь танец, - повторил он.

- А это всего лишь моя жизнь, - возразила я, - единственная, которую ты не отнял.

Музыка оборвалась. Варшавский замер. Я тоже остановилась. Под шипучий скрежет иглы о пластинку наш общий танец превратился в очередной кошмар.

- Считаешь меня злодеем? – первым не выдержал Варшавский.

- А это не так?

- Ладно! – прошипел мужчина.

Его голос напряжен. Да и сам он на пределе. Не знаю, откуда у нас двоих такая страсть доводить друг друга до белого каления. Будто, бес вселяется всякий раз, стоит мне вспомнить о былых подвигах этого монстра.

- Ты права, милая, - вдруг признал он, - я чудовище, и нет мне прощения. Довольна? Теперь можешь облить меня дегтем и сжечь. Так в твоем воображении расправляются с дьяволом?

В моем воображении я уже расправилась с этим гадом тысячами разных способов. Но такой вариант мне как-то не приходил в голову. Это понимание слегка дезориентировало. Я, даже, не смогла быстро придумать колкий ответ.

- И знаешь что? – воспользовался моим замешательством Варшавский. – Если бы вернуть все назад, я поступил бы точно так же. Снова и снова. Даже, зная, что в какой-то момент мы оба можем оказаться у этой черты, где находимся теперь.

Я ожидала чего угодно. Обвинений, колкостей, обидных шуточек. Но только не такого гадкого признания.

- И совесть не мучает тебя по ночам? – спросила я, совсем растеряв свою удаль.

Я тут всеми фибрами своего естества демонстрирую, что о нем думаю. А ему, видите, ли все равно?

Стало гадко и обидно. Даже, слезы навернулись на глаза.

- Совесть перестала меня беспокоить лет двести назад, - заявил Варшавский. – Как и многие другие условности, принятые в людском обществе.

- Тогда о чем с тобой говорить? – прошептала тихо. Одинокая слезинка все-таки сорвалась, но я быстро ее смахнула.

- Есть очень много тем, Виктория, - сказал спокойно Варшавский, - на которые мы могли бы поговорить. Тебе нужно только принять меня таким, как есть. И смириться с тем, что, пока я жив, ты никуда от меня не денешься.