Глава 46

Прошла еще неделя.

Варшавский не испарилась, как я втайне надеялась. Наоборот, он прочно обосновался в моей жизни, стал ее неотъемлемой частью.

Я свыклась с его присутствием. С тем, что он всегда рядом. Смотрит, наблюдает, ждет. Как охотник, выслеживающий добычу. С одним лишь исключением. Варшавский гораздо опаснее охотника. Его интерес не в азарте. А вот в чем? Это я пока не смогла разгадать.

Я перестала бояться. Варшавский ни разу, за все то время, когда пообещал не трогать меня, не коснулся, даже пальцем. Хоть и говорит всякий раз, насколько непросто ему это дается. Странно слышать такие признания от человека, которому безразлично абсолютно все. Но, спустя неделю, я перестала вздрагивать от каждого его движения.

Я перестала шарахаться от его появления. Даже, в те дни, когда он намеренно врывается в спальню. Как хозяин дома, он не привык думать о таких мелочах, как неудобство его обитателей. Ходит, где хочет, и тогда, когда хочет. И не спрашивает позволения. Появляется всегда внезапно, и всегда в его присутствии мое сердце начинает биться сильнее. Он просто такой, и все тут. Это нужно принять, и перестать бороться.

Но дело не в том, как он себя ведет. Просто… кажется, я стала его понимать.

Не просто понимать. Чувствовать.

Это трудно объяснить словами. Но иногда я, будто, слышу его мысли. Или мне это только кажется?

И все чаще замечаю, что нет в нем больше прежнего эгоизма. Он ищет… не знаю… правильный способ мне понравиться, что ли… Иногда это выглядит забавно, иногда нелепо. Так, словно, его никто прежде не учил таким премудростям. А теперь несчастному приходится осваивать все тонкости на собственных косяках.

- Надень это, - говорит Варшавский, врываясь в своей привычной манере ко мне в комнату без стука.

Он протянул мне коробку, и я без вопросов ее приняла. Еще один урок общения с Варшавским – никогда не отвергай то, что он дает. Во-первых, потому, что он не примет отказа. А, во-вторых, потому что все, что он дарит, невероятно роскошно и красиво. Такого изящества в выборе украшений и нарядов не встретить, даже, у известных кутюрье.

Думаете, он тут же вышел из спальни? Ага, как бы не так! Это ж Варшавский, ему неведомы личные границы другого человека. Особенно тогда, когда этот человек является, по его мнению, его собственностью.

- Могу я переодеться? – спрашиваю, поднимая на него взгляд.

- Конечно! – сказал и уселся в кресло. Для лучшего обзора, надо полагать.

- Может, ты выйдешь?

Как к такой его манере привыкнуть? Ума не приложу.

- Нет, я хочу на тебя смотреть, - заявил нагло этот образец самоуверенности. Еще и жестом показал, что, мол, не затягивай.

В своем репертуаре, короче. И к этому я тоже, мое удивление не имеет предела, привыкла.

Ладно, пусть будет так. Открываю коробку, достаю оттуда платье. Вернее, очередной шедевр, коих в моем шкафу уже скопилось немало. Только в этот раз я держу в руках не просто платье. А очень похожую, выполненную на современный манер, копию того платья, в котором я уже ужинала с ним когда-то давно. Очень давно. Несколько жизней назад.

Странно, что я помню такие детали. Более странно то, что о таких мелочах помнит Варшавский. У меня, даже, руки затряслись от волнения.

- Не нравится? – поинтересовался Варшавский, который, как всегда, наблюдая, считывает мою реакцию.

- Нет, - мой голос осип, на глаза навернулись слезы.

Дурацкая сентиментальность! Что за манера лить слезы из-за таких вот пустяков?

- Тогда примерь, - настаивает Варшавский.

- Ладно.

Достаю платье и, чтобы мужчина не видел мое лицо, отворачиваюсь. Конечно, это не избавит от его взглядов. Но только так мне удается не разреветься от эмоций.

Когда я одевала аналог этого наряда в прошлый раз, мы должны были пожениться. И я чувствовала себя самой счастливой из невест, потому что любила этого мужчину до безумия. Просто, не знала тогда, что он лишь использует меня. Как и всегда делал. До и после того случая. Теперь же само копирование тех прошлых эмоций вызывает во мне бурю, которую невыносимо держать внутри.

Я так сильно его любила… А он скомкал эту любовь и швырнул в унитаз.

Молния на спине никак не хочет застегиваться. Мои дрожащие пальцы только усугубляют ситуацию. Меня трясет от нахлынувших воспоминаний о тех днях, когда я любила. Всякий раз вспоминаю эти мгновения, стоит подумать про Варшавского. Это не поддается контролю, моя память просто возвращает мне фрагменты утраченной мозаики. И это больно.

Не знаю, что думал тогда он, но я ведь любила его по-настоящему. Всеми фибрами души. Так, как только была способна. А теперь он всячески напоминает мне об этом. То фразами, то жестами. То просто тем, что не отпускает меня из дома, в котором каждая мелочь кричит сотней воспоминаний о том, что я хочу и не могу забыть.

Вдруг кожу обожгло прикосновением. Это Варшавский решил помочь мне с замком. И сделать это он решил именно в тот момент, когда я была максимально уязвима.

Вздрогнув, я замерла, ожидая от Варшавского новой уловки, которая добьет мое сопротивление и окончательно сломает мне психику. Затаив дыхание, дрожу, ощущая, как его пальцы скользят по спине, нарочито медленно поднимая бегунок молнии.

Покончив с молнией, он положил руки мне на талию, аккуратно ее сдавил. Носом уткнулся в волосы, его горячее дыхание обожгло, как огнем.

Дыхание сбилось, сердце ускорило бег. Ощущение, словно, стою на краю обрыва. Еще один шаг, и конец. Варшавский не удержит, наоборот, подтолкнет. И ужас в том, что мне этого отчаянно хочется.

Пусть уже сорвется и сделает то, что давно хочет. Пусть сделает хоть что-то! Даже, если будет больно. Все лучше, чем эта заносчивая учтивость, мнимое обещание безопасности. Я уже не уверена, что мне эта принципиальность нужна.