4. Трепыхание крылышек

Попрощавшись с Аникой и пообещав ей найти выход, я выбираюсь из зарослей заднего двора на тротуар. К подолу абайи прицепились цветки липучки. Наклоняюсь, чтобы отодрать их и вдруг перед моим взором мелькает белая ткань, из-под которой выглядывают носы дорогих кожаных сандалий.

Очень медленно выпрямляюсь и смотрю на Дагмана прямым и недоумевающим взглядом.

Мне не нужно задавать вслух вопросы. Всё прекрасно можно прочитать у меня на лице, и ухмылка Дагмана ярко это подтверждает.

— Попалась.

— Ты следишь за мной?

— Теперь можно не лгать, ведь правда?

«Интересно, он слышал наш с Аникой разговор? — думаю я и тут же успокаиваю себя: — Нет, вряд ли. Мы говорили вполголоса на английском. Чтобы нас подслушать, надо очень близко подойти».

— Я ничего плохого не сделала. Подумаешь, навестила твою сестру.

— Тайно, — отмечает он. — Ты не вошла в дом. Вы час и сорок минут болтали на заднем дворе. О чём вы говорили?

— Так я тебе и сказала. Уйди с дороги.

Он не даёт мне пройти. Куда бы я не двинулась, он преграждает мне путь. Теряю терпение.

— Что тебе на этот раз нужно?

— Если Азиз узнает, что ты в одиночку таскаешься к Анике, то явно не одобрит этого. Но я могу тебя оправдать.

— Да что ты! А я прошу меня оправдывать?

— Ты забываешь, где находишься, милая Эрика.

Он протягивает ко мне руку, я отскакиваю назад. Нога снова попадает в куст с липучкой. Мне во что бы то ни стало нужно выйти к дороге. Он хочет помочь мне выбраться из кустов и неуклюжим движением — а может из-за моего брыкания — срывает с лица вуаль.

— Уж кто и забыл, где находится, так это ты. Разве женщин на улице можно трогать? Отойди от меня.

Дагман поднимает руки в примирительном жесте и отступает, позволяя выбраться из кустов. С меня прёт всё накопившееся дерьмо. Хочет знать, о чём мы с ней болтали, так пусть знает. Всё равно ничего не изменится, пока я не докажу его вину Тавфику.

— Аника замужем. Ты паршивый лгун. Обвинил её в грехе, которого она не совершала. И где Мажид? Что ты с ним сделал?

— Побойся гнева Аллаха, Эрика! Я никогда не причиню вреда людям. Мажид — подлец и грешник. А Аника пытается выгородить себя и закрыть свой позор мнимым никахом. Увы, но ты попалась на эту ложь. А будь у них любовь, то Мажид этот давно бы пришёл за ней.

— Как? Если он беден и не способен защитить ни себя, ни своих родных. Ты запугал парня. Да! И не смотри на меня так. Я не сомневаюсь, что ты на это способен.

Раздосадовавшись, Дагман хватает меня пальцами за щеки и больно стискивает.

— Не смей меня обвинять во лжи. И не смей валить на меня поступки, которых я никогда не совершал. Научись, наконец, разбираться в людях. Я не желаю тебе зла, наоборот, хочу сблизиться с тобой, но ты, кажется, не понимаешь этого. Вбила себе в голову черти что.

Я не могу ответить, потому что он крепко сжимает мне щеки. Но в мыслях негодую. Как он смеет строить из себя святошу, если спит с жёнами собственных братьев, а потом с лёгкостью смотрит им в глаза? Он не может добиться от меня той же покорности, вот и бесится. И я не дам ему шанса. Он меня не заполучит никаким шантажом.

Со всей дури наступаю каблуком тяжёлой туфли на его голые пальцы правой ноги. От боли Дагман вскрикивает и отпускает меня. Пользуясь моментом, убегаю. Но далеко не удаётся удрать. Дагман хватает меня за абайю и тянет к себе. Не удержав равновесие, падаю на землю и с горечью понимаю, что защиты искать негде. Улица пуста. Даже машин почти нет. А единственный прилавок с овощами находится далеко впереди. Вряд ли продавец видит, что происходит где-то на углу старого района.

Дагман рванул меня вверх. В руке что-то хрустнуло.

— Больно!

— Стерпишь, — шипит Дагман, крепко держа меня за локоть. — Раз не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Ты научишься подчиняться…

Я бы ответила, но ответ застревает в горле, когда мимо медленно проезжает знакомый автомобиль. Всё происходит, как в замедленной съёмке. Я вижу, как опускается стекло и с заднего сиденья на меня смотрят любимые карие глаза. Он качает головой. Рядом с ним сидит та — другая. Старшая. И ухмыляется.

— Азиз! — слышу свой крик.

Бегу за машиной, путаясь в абайе и спотыкаясь. Но Азиз не останавливает водителя. Он уезжает прочь.

С минуту стою, будто поражённая молнией, но затем резко возвращаюсь к Дагману. Мой гнев не усмирить никакими силами. Толкаю его в грудь. Толкаю до тех пор, пока он не упирается спиной в садовую сетку.

— Ты! Ты объяснишь ему, что здесь было сам или я ткну тебя носом в твоё же дерьмо.

На этот раз мне удаётся уйти. Но до самого дома меня не покидает ощущение, что он следует за мной.