Глава 11

Невозможно быть хорошим для всех. Сказано многими. Доказано каждым.

Стремясь быть идеалом, в той или иной отрасли жизни, где-то в этот момент непременно лажаешь. Серьезно так лажаешь. Настолько ёмко, что при желании повторить на бис импровизацию из области " номинант на провал года", выполнить дважды нечто подобное уже вряд ли удастся. И главный судья не закроет глаза на малейшие промахи. Не добавит десятых бала к финальной оценке. Не изменит исход ситуации, высказав своё снисхождение. Не вступится в защиту. Так как главный судья и есть ты сам. А себя не оправдать пред собой же. Стуча в грудь с аргументами о своей невиновности. Под лозунгом громогласного " Я"… " Не такой; не способен.." Не оправдать. Если уверен в провале. Чувствуя на себе вину, тяготящую непосильным грузом.

Две недели с Верховцевым мы были почти неразлучны. Почти. Исключая те моменты, когда он физически не мог присутствовать рядом. Или же те, когда не могла быть поблизости я.

Две недели. В эти дни, казалось, он постарался впихнуть целую жизнь. Наполнить её бесконечным совместным времяпрепровождением. Настолько явно разнящимся с тем, как мы жили с ним "до", будто разнообразия в нём не было вовсе. А ведь это не так… Просто… В эти дни Димка обходился без обоюдно трудных разговоров и психологического давления. Показывал. На деле. Весь спектр возможностей, эмоций и красок, от которых я самолично отказываюсь.

Несколько вечеров подряд мы провели на его новой работе: открытом на двоих с другом частном охранном агентстве. Провели в компании десятков накаченных парней, оттачивающих свои " боевые- прикладные " навыки на базе, являющейся "взятой под опеку" одной из местных спортшкол. И, если прежде при знакомстве с кем-то из его знакомых, друзей, в мой адрес звучало привычное сокращение имени или же придуманное им прозвище, (как составляющее так же могло быть озвучена интерпретация " моя девчонка"), то сейчас младший Верховцев бил точно в цель, не единожды приковывая к себе мой взгляд громогласным " любимая". После чего подопечные поспешно ретировались, подходя с уточнениями " как меня звать по батюшке" и, в последствии, употребляли в обращении исключительно полную формулировку имени отчества. Это было отчасти забавно. Отчасти приятно. Димка же, молча пожимал плечами на мой смеющийся взгляд, объясняя этим нечто вроде " Привыкай. Недолог тот час, когда станешь ходить в начальниках".

Несколько дней мы провели на пригородной базе. Шастая с рюкзаками по берегу необъятного озера и прилегающим к нему окрестностям, столь непохожими на ставшую привычной столицу. Днём мы загорали на берегу или же прятались в тени склонов от палящего солнца. Вечером, в сгустившемся сумраке, я исполосовала свежевзрощенное поле колесами одолженного у кого-то автомобиля, который Верховцев, с усердием упершегося в стену барана, старался научить меня водить.

При этом он ни разу не заговаривал со мной грядущем. Даже после того, как случайно поймал на написании ответа в смс, пришедшем от Макса. Милом, дружеском сообщении, в котором я по привычке считывала намного большее… Назиданием мне было брошено в воздух тихое и абсолютно нейтральное:

— Ты обещала…

Правда. Я обещала. И, если для кого-то другого, так для меня самой, это обещание чего-то, да значило. Я обещала. Быть с ним "до". Возможно и "после".(Вот о после вообще думать не хотелось. Будто оно никогда не настанет..) Димка делал всё, чтобы это обещание не было в тягость. Нам обоим. Было трудно принять. Саму ситуацию в целом. В то же время находиться рядом с ним было просто. Привычно. И одновременно пугающе… Напоминая пытку, используемую в стенах Освенцима, при которой женщину, имеющую двоих однополых детей ставили перед выбором: которого из них убить, а которого оставить в живых. Спустя непродолжительное время мать сходила с ума. В подсознании что-то рушилось. Непоправимо. В невозможности совершить судьбоносный выбор. Если верить фактам: итогом приходился расстрел всех троих… В моем случае было проще. Бесспорно. У меня же не было детей просящих остановить свой выбор на одном из них… Передо мной было два парня. И каждый из них в эти минуты мне был по своему дорог. Опустим пошлость и разговоры о полигамии. Здесь её нет и в помине. Бред. Просто люди, приходящие в нашу жизнь, не являются случайными странниками. Каждый из них оставляет свой отпечаток. Влияет на нас. Так или иначе. Оставляет частичку себя. Меняет. Хотелось бы верить, что к лучшему…

С одной стороны мой грядущий отъезд (идеально сложившийся в сознании), подпирает ежедневно объясняющийся в любви Димка. Не кричащий об этом на публику. Не звонящий на каждом углу. Хотя, с него бы сталось. Это как раз в манере того Верховцева, что однажды на меня едва не наехал… Со второй… С другой стороны… Моё сердце. Моя печаль. Моя боль. Моя неизведанная радость. Мой…(как бы хотелось просто взять и бесстрашно озвучить это ему в глаза…) Макс. И во мне нет ни капли жалости к тому, что, возможно, в скором времени мне предстоит бросить всё; ступить в неизвестность; потерять раз и навсегда шанс вернуться к тому, что имею. Потому, что без него ничего не имею и вовсе. Не способна оценить по достоинству. Жизнь моя, не моя. И дворец — не дворец, когда милее рай в шалаше. Дура. Да. Знаю. Реалист, живший внутри меня дольше чем я себя помню, потребовал бы мгновенной казни. Расстрела. Как минимум. Потому как болезнь за последние годы порядком прогрессировала и подобный диагноз не лечится.

Паспорт был получен на руки к концу первой недели. Сборы документов на получение визы и ожидание последующего вердикта заняло порядком больше времени.

Дни я делила с Димкой, а ночи… между ними двумя. (Как бы не похабно это звучало. Внутри меня тихо и мучительно умирала та хорошая девочка, которую старательно взращивал отец, щедро потчевал новыми комплексами из десятков высот, которых мне не всегда удавалось достигнуть). Первую половину ночи я делила с одним. Часть второй была с другим. Засиживаясь в обнимку с телефоном на прохладном, распахнутом настежь балконе. И только часть, до утра, я оставляла на себя. Не слушая причитаний Макса о том, что давно пора спать и жить в таком ритме попросту нельзя. Проваливалась в сон. Опустошающий мысли. Сон, не вмещающий в себя сновидений. Но излечивающий сердце и душу.

Прежняя Я пребывала бы в шоке от осознания замкнувшейся вокруг меня ситуации: жить и спать с одним, лелея в мыслях другого. Нет. Прежняя Я открестилась бы от подобного всеми правдами и неправдами. А нынешняя ничего так. Ходит, сидит, улыбается. Вызывая ощущение глубокого раздвоения личности. И к прискорбию, этот эмоциональный сдвиг скорее деградация, нежели положительный её рост.

- Анжелика, ты в своём уме? — доносится из трубки, вместо приветствия.

Голос мамы полон ярого негодования, заставляющего прикинуть в уме ни одну сотню проступков, которые за последние пару недель отсутствия личностного контакта я могла совершить.

— Привет, мам. Рада тебя слышать, — выдаю самое дурацкое из всего годящегося в подобие отвлекающего маневра или же средства защиты.

— Ты сама хоть понимаешь, что делаешь? — пресекает моё желание свести любую озвученную ею мысль к шутке. — Димочка себе места не находит, а ты..! Господи, дочь, ну откуда в тебе это упрямство? Забелин уже взрослый мужчина, а ты ведёшь себя как наивная дура! Неужели никак в толк не возьмёшь то, что ты ему не нужна? Никто не нужен, как показывает практика! Эгоист, каких поискать! Мать умоляла остаться, контракт хороший сулили, думаешь он послушал? Тот ещё тип у себя на уме! И с тобой поигрался и бросил, а ты, дура, страдаешь! До сих пор! Сколько времени прошло? Выбрала себе спутника, так держись за него! Именно он тебя поддерживает и снисходительно относится ко всем капризам! Вот же тоже головы на плечах не имеет! Но любому терпению приходит конец, дорогая! И моё, кстати, тоже не вечно! Сведешь раньше времени мать в могилу, так и не дав увидеть внуков!

И глупо противоречить в ответ. Оппонент установил четкий курс ведения неформальной беседы. Требует ответа. Навряд ли способного удовлетворить не в теории, а на практике.

— Если ещё и заявишь, что с радостью встретишь новость о моей беременности в столь юном возрасте, — активно выражаю интонацией ненавистный ею аспект, употребляя привычные для её лексикона слова, — Я ни в жизнь этому не поверю!

— Если дети рождены в законном браке, — язвительно парирует мама, — в этом нет ничего предрассудительного!

— Вы с Верховцевым этот пункт тоже уже обсудили? — не уступаю а напоре, теряясь на кого из двоих больше злюсь. Заявляя решительно: — Я поеду, мам! Мне необходимо его увидеть! Как же ты не можешь это понять?

— Анжелика! — взрывается гневно. — Не заставляй меня приезжать или рассказывать о твоём поведении отцу!

Тяжело вздыхаю, отстраняя телефон от уха с одной мыслью: " что это изменит?". Слыша в окончании её монолога душераздирающий крик:

— Если посмеешь уехать в чужую страну без разрешения — тотчас же подам заявление о пропаже! А не подействует и решишь там остаться, так напишу о том, что удерживает тебя там силой! Да привлеку твоего Забелина за совращение несовершеннолетней, подписав заявление парой свидетелей вашего давнего знакомства!

Отключаюсь, откидывая аппарат в сторону. Под вибрацию шагов, раздающихся от входной двери и ощущающихся уже в комнате.

— Я никогда тебя не обманывала! — накидываюсь на идущего ко мне с серьезным видом Верховцева. Глуша истерику в кулаках, обрушившихся в область его грудной клетки. — Зачем ты приплел к этому мою маму? Воспользовался хорошим к тебе отношением? Как же это подло, Дим! — всхлипывая, искривляя лицо гримасой отвращения к сложившиеся ситуации. Отворачиваясь в сторону, чтобы не видеть его лица. Понимая, что ожидание визы, отныне, будет омрачено болезненными ассоциациями, которые так просто не стереть из давящих мыслей.

— Она у тебя как рентген, — оправдывается без особой охоты. — Сама слова из горла вытащит. Точно клешнями. Я… — затихает, невольно хмыкая себе под нос. Притягивая взгляд к той задумчивой маске, в которую буквально за секунды превратилось до мелочей знакомое лицо. — Не хотел с ней об этом говорить, — выдаёт вполне себе правдоподобно. Заключая с толикой злости, — Но с кем- то обсудить это мне надо было.

— Что теперь? — бросаю излишне резко. — Согласно оговоренному плану возьмёшь и женишься на мне?

— Дура ты Куська, — кривится, проговаривая ёмко и четко:- Я не собираюсь на тебе жениться. Это бесполезная затея. Оформить развод по окончанию медового месяца? Кому подобное придется по вкусу? Меня воспитывали с той мыслью, что связывать себя узами брака надо лишь однажды. И пусть отец перетрахал половину баб из тех, что попадались ему на пути, в необходимое время, насколько я помню, он всегда был с семьёй. Понимаешь? Мне по сути то не за что его упрекать. Он во многом был и остаётся для меня примером. И семья для него является первоочередным!

— Я поняла, — выдаю сухо, наблюдая как он протягивает мне в руки конверт. Не вскрытый. С синей печатью. Такой холодной на вид, что порождает желание не вцепиться обеими руками в долгожданную бумагу, а отшатнуться от неё, как от чумы.

Кусаю губы, аккуратно вытягивая его из сжатых Димкиных пальцев. Сглатываю. Тяжело выдыхаю. Чтобы после вдохнуть полной грудью и замереть до момента, пока глаза не коснуться в документе последней строчки.

Надрываю по краю. Располосывая надвое штампы. Вынимаю. Аккуратно распрямляя сложенные вместе листы. Боясь порезать углами занемевшие от напряжения пальцы.

— Отказ, — нейтрально произносит Верховцев, едва взглянув на печать внизу документа.

— Нет. Ты шутишь, — нервно смеюсь, проходясь взглядом по тексту, не воспринимаемому к осознанию.

— Кусь, это отказ, — настаивает на своём, без видимого напора. — Я знаю эту форму документа. Получил два аналогичных письма с полгода назад, когда отец "заблокировал" выезд.

— Подожди. Не мешай, — мямлю, кусая губы от захватывающей мысли досады. Отстраняюсь к окну, в попытке осознать текст прочитанный на две трети и… ниже.-

Это не правда, — бормочу, вытягивая паспорт со дна конверта. Листаю. Страница за страницей. Едва не воя к последней. Каждая из них, перелистанные со скоростью света, а потом повторно; медленнее в разы. Быстрее. Остаются также девственно чистыми. Не имеющими каких — то лишних отметок.

— Не правда…,- шепчу, беспомощно. Оседаю у стены, под подоконником. Прижимаюсь затылком и всей спиной к ледяной, выпирающей батареи.

— Кусь… — шепотом призывает к вниманию.

— Я хочу побыть одна, — выдавливаю из себя, прочищая горло. От слёз и обиды, скопившейся комом в груди.

Димка не перечит в ответ. Не предлагает попробовать снова. Он знает, что при тех же условиях подачи документов- это бесполезно. Он знает. Что я тоже об этом знаю. Как глупо. Чёрт побери.

— Свободен? — слышится у двери Димкин голос. Сухой тембр. Не предвещающий в разговоре с оппонентом ничего хорошего. — Я подожду. Через два часа в кафе на бульваре. Да, то самое, что я люблю.

Дверь хлопает громче обыденного. Разнося вибрацию по малометражной квартире. Ощутимую под ступнями и кончиками прижатых к полу пальцев. Словно отталкивает вверх. Заставляя встать. Не позволить похоронить себя заживо. Ещё немного. В последний раз. Побороться.

Смахиваю тыльной стороной ладони слёзы с лица, подбирая телефон, лежащий на краю дивана. Бреду на балкон. Сжимая вокруг аппарата пальцы. Не зная с чего начать. Не зная. Как оправдаться…

На небольшом столике распахнутого окна стоит стеклянная пепельница. Пустая. Димка пользуется ей не так часто и, с присущей педантичностью в этом вопросе, практически сразу убирает окурки. Несмотря на это, рядом, словно заначка на непредвиденный случай, лежит открытая пачка с воткнутой в неё зажигалкой. Кажется это называется воровством. В мелких размерах. Но за последние пару недель я стащила из этой, или же иной пачки пару- тройку сигарет. По примеру Верховцева, действующих как панацея в принятии трудного решения, необходимости сделать правильный выбор. Заметил ли Димка пропажу? Улики я старалась уничтожать достаточно тщательного.

Чиркаю именной зажигалкой, с осторожностью втягивая в себя воздух. Боясь переборщить и закашляться, как было впервые. Какая уж тут медитация, под целенаправленное выплевывание из себя лёгких?

Затяжка. Остановка дыхания. Размеренный выдох. Прямо занятие йогой, по персональной методике, разработанной Верховцевым младшим.

Палец скользит по экрану, ища контакт, выделенный среди прочих.

Затяжка. Остановка дыхания. Макс отвечает прежде, чем я успеваю протяжно выпустить дым из лёгких.

— Привет, — спохватываюсь с задержкой, оглушая до этого оппонента своим дыханием.

— Беда, ты что куришь? — уточняет с издёвкой, слышимой в любимом голосе.

— Не говори ерунды, — спохватываюсь от его проницательности, моментально избавляясь от сигареты, туша её о дно пепельницы. — Как твои дела? — вставляю, пребывая в полном раздрае от того как начать.

— Не юли, — остужает спокойствием, словно зная наперёд и морально готовый к тому о чём я боюсь ему рассказать. — С чего изменила привычке звонить по ночам? Документы на руках?

— Да, — роняю безжизненно.

— Понятно, — выдаёт односложно. Разбивает на сотни осколков мои несбывшиеся мечты своим отяжелевшим дыханием, влекущим за собой постылую фразу:- Может оно и к лучшему. У тебя будет шанс.

— Макс, я…,- перехожу на шепот, не в силах озвучить и одной дельной фразы. С ним всегда так: можно разговаривать обо всем на свете, можно даже в шутку обговорить нашу свадьбу и домик, что он построет у моря; можно говорить обо всём, кроме того, что действительно важно.

Слова застревают в горле. Озвучить их сравнимо страху смертной казни. Электрическому стулу, браслеты на котором я самолично застегну услышав от Макса фразу, что ему не нужна. Никогда. Не была нужна. И Алина права: он хороший парень; ему попросту меня жалко. Дуру, которую угораздило по уши влюбиться, буквально с первого взгляда…

— Это фиаско, Беда, — выдаёт с горьким смешком. — Я сам вырыл для себя яму.

— О чем ты говоришь? — мямлю первое приходящее в голову, боясь замолчать. Отпустить на самотёк то, что и так мне не подвластно.

— Два года, — отрезает спокойно и многозначно. — Я взял на себя обязательства, сбросить которые теперь не под силу. И не имею права поступить иначе. Прости, Лик. Ты себе представить не можешь, насколько я бы хотел, чтобы всё повернулось иначе. Но всё изначально пошло наперекосяк. И исправить один неверный шаг, который поспособствовал череде нелепых событий можно только разрушив сложившийся каркас до основания.

— Но я… — роняю отказываясь верить к чему он ведёт.

— Ты достойна счастья. Не забывай об этом, — произносит тихо, будто убаюкивая. Перед тем, как отключиться. Не произнося в конце разговора своего озорного "пока" или судьбоносного "прощай"… Макс просто отходит в сторону. Опускает руки. Отлично зная наперёд к чему приведет ещё одна попытка похода в посольство этого проклятого государства. Куда не стремятся впускать женщин до сорока. Тем более незамужних. Поголовно зачисляя их в разряд проституток, запрещенных законом. И Макс решает за нас. За меня. Подобно тем, кто сидит в том посольстве- не оставляя и малейшего права выбора.

Следующая сигарета быстро догоняет свою предшественницу на дне пепельницы. Только теперь уже она является истлевшей. Полностью. До окантовки фильтра. Ноги буквально несут за пределы квартиры. Не зная куда. На автопилоте. По череде улиц, удаляющих от моего "не моего" дома. От того места, где приходится, но совсем не хочется жить. Впрочем это спорный аспект. Жить, по сути, вообще не так уж и хочется. Но для чего-то необходимо. Для кого-то. Нужно.

Не замечаю как выхожу на знакомый бульвар. Пустым взглядом осматриваюсь по сторонам, встречая озабоченных прохожих, обходящих меня стороной. Иду, цепляясь взглядом за яркие вывески. Пока не натыкаюсь на спину мужчины, сидящего на открытой веранде летнего кафе. Замедляю шаг, более детально осматриваясь вокруг. Понимая, куда гнало меня подсознание, зацепившееся за единственный отголосок фразы, брошенный Димкой при выходе, " то кафе, что я люблю". Верховцев считает, что здесь подают самую тонкую и вкусную пиццу… С момента нашей последней встречи прошло почти два часа.

Боясь быть замеченной, пристраиваюсь за столиком, находящимся параллельно тому, что занимает мужчина, притягивающий к себе внимание. Усаживаюсь спиной к небольшой цветочной перегодке, надеясь, что Димка придёт со стороны Большой Никитинской, тем самым оставив моё присутствие здесь незамеченным. Негромко заказываю официанту кофе. Опасаясь, что Верховцев старший узнает мой голос. Хотя, ему это вряд ли удастся, учитывая тот факт, что общаться с глазу на глаз нам приходилось лишь дважды. А вот моё лицо, думаю, он неплохо запомнил.

— Твоя работа?! — оглушает знакомый голос, заставляя сжать в кулаки, моментально напрягшиеся от этого тона, пальцы.

— Не понимаю о чем ты, — иронично парирует схожий тембр в ответ. — Кстати, здравствуй, сын. Труд вне отчих стен напрочь отбил у тебя все хорошие манеры.

— Давай на чистоту, пап, — проговаривает невольно смягчаясь и вновь наседая на визави. — Я просил тебя посодействовать при решении в посольстве. Ты нарочно запорол для неё выезд?

— Это твоя женщина? — тактично уточняет суровый мужчина.- Ответь мне, пожалуйста. Твоя?! — повышает интонацию на крайнем слове, звеня сталью холодного голоса. — Тогда запомни: если ты ведёшь себя как законченный идиот — я порой могу закрыть на это глаза. Но никогда, слышишь, никогда не позволю тебе выставлять себя дураком! И в этом случае мне плевать действительно ли ты любишь или просто тебе нравится её трахать! Я перекрою ей кислород, если потребуется. Но сдохнет она на твоих руках. По праву. Потому что однажды решила быть рядом.

Пятисекундную паузу не прерывает ни один из знакомых на этой веранде. Да и вообще, с интересом оглядываясь по сторонам, не прерывает никто из присутствующих.

— Если на этом у тебя всё, — расстилается сладостным голосом Верховцев старший. — Я пожалуй пойду, сынок. Знаешь ли, минуты расписаны. Дела.

Не дожидаясь ответа (или же Димка по привычке ограничился одним жестом, кивком), мужчина со скрежетом отодвигает стальной стул, проходя к параллельному выходу, буквально в полуметре от меня.

Натяжно выдыхаю, утыкаясь в чашку слегка остывшего кофе. Упуская из вида момент, когда мой телефон разрывает звучный рингтон, установленным на того, кто незримо обретает поблизости.

— Привет, — доносится спустя пару секунд над моим ухом.

— Это не то, что ты думаешь, — фыркаю, краснея от досады. Быть застуканной так нелепо. И ведь не докажешь, что я брела из дома в свободном направлении лишь ради того, чтобы остаться одной.

— То есть у тебя здесь не свидание и морду бить нынче мне некому? — наверняка закатывает глаза, иронично вздыхая. — Жаль, Кусь, — протягивает, целуя в затылок. Повторяя менее игриво. — Очень жаль.

- Я всё слышала, — отзываюсь задумчиво.

— Я бы удивился, если бы ты пошла на попятную, — нависает надо мной, приобнимая. Окольцовывает руками плечи. Касаясь дыханием кожи. Шепча у самого уха. — У тебя глаза от слёз красные.

— Наверное, — отзываюсь, стараясь не разреветься вновь.

— Какой у нас сегодня день недели? — осведомляется будто бы между делом.

— Пятница.

— А поехали в клуб? — шепчет заигрывающе. — Вернём былые традиции.

— Дим, я совсем не одета для подобного места, — хмыкаю, невольно улыбаясь от потока лестных комплиментов, сыплющихся тихим вкратчивым голосом. Выводящим в окончании своей оды более весело:- Значит мне не придётся долго тебя раздевать.

— Купишь мне тот коктейль, что когда-то притащила Ксюша? — уточняю, кусая губы до боли, слыша в ответ недовольное ерничество:

— Кусь, секс под кайфом, конечно зрелище яркое, но во все тяжкие пускаться я тебе не позволю.

— Я хочу забыть, Дим, — опускаюсь до еле различимого шёпота, проговаривая с надрывом:- Про то, как он предположил, что всё это к лучшему…

— Так может это и правда? — целуя меня в висок, серьезно выводит Верховцев. — Может стоит перестать тщетно гнаться за недосягаемым? Позволить себе открыть глаза и осмотреться вокруг. Возможно тот миг, что ты проживаешь прямо сейчас и есть то самое счастье..?