Глава 8

Два месяца спустя.

Белый снег за окном. Кружится, переливаясь в отблесках света. Выписывает невообразимые узоры в переливах луча, одиноко стоящего фонаря. Испытательный срок позади. В кабинете для восьми человек появилось ещё одно рабочее место, а я по привычке уселась на подоконник, усыпанный кучей разноцветных подушек, визуально поднимающих настроение в обыденной серости.

— Девчонки, привет! — звеня весельем, нарушает тишину Димка, отряхивающийся на пороге комнаты от мокрого снега.

— Фу, Димуль, не брызгайся, — отзывается, смеясь, одна из ближних к нему. Другая же лукаво предлагает его согреть.

— Эх, девчонки, разрешили бы у нас многоженство… — довольно поддакивает Верховцев, купаясь в лучах всеобщего обожания. Не пресекая ироничного флирта или же более явного заигрывания, направленного в адрес его "скромной" персоны. — Кофе кто-нибудь организуйте, — бросает на ходу, продвигаясь к окну. — А я пока возле батареи посижу. Может пригреет, — издевается, весело на меня косясь.

- Разве что кофе сможет сварганить, — отзывается кто-то поодаль. — И то, если хорошенько попросишь.

— Привет, — произношу со спокойной улыбкой, стараясь не реагировать на провокации.

— Привет, Кусь, — отвечает более тихо, чем прежде. По дружески прикладываясь губами к щеке. — Планы не изменились? Едем тратить кровно-заработанные, или решила выждать ещё пару дней до наступления глобального ажиотажа?

— Знать бы ещё, что мне надо… — протягиваю задумчиво, глядя в озорные глаза.

Последнее время круг моего общения сузился до необходимого минимума. Рабочие моменты свободно обсуждались с коллегами, но ничего большего с этими людьми меня и не связывало. В институте, а преддверии сессии, на излишнюю болтовню тоже не было времени. Я всё чаще обреталась одна, не находя в этом повода для беспокойства. В общежитии дела шли так же. Туда я возвращалась, разве что, ночевать, перекусив где-то по дороге. Убеждая себя в том, что учёные давно доказали, будто преднамеренный социальный вакуум — это осознанный и безболезненный выбор людей с повышенным интеллектом. К которым только следовало как-то прибавить себя, слепо веря, случайно попавшейся на глаза статье. Поправить на голове невидимую корону, ссылаясь на причастность к сильным мира сего… А вообще, похоже Димка, странным образом, обитающий все это время поблизости, наравне с единственно выжившей из " Магикян" Лизкой, всё же прав. Пора заканчивать со своей привычкой к дурацкой самоиронии. Признаться самой себе в том, что я не тот человек, кто способен вписаться в морально- этические нормы. Перестать винить себя за то, что не могу быть как все… Потому что хочу быть лучше… Или это я уже цитирую слова Макса? Эти двое, последнее время точно спелись, порой, в разных интерпретациях, повторяя мысли друг друга. Прочищая от мусора мои мозги, которые неизменно засоряются очередными вопросами без необходимых ответов. Сессия. Не так страшен чёрт… Как показать по её окончании отцу зачётку. С наименованием не только иной специальности, но и аббревиатурой не столь " почетного", в его понимании, Вуза.

— От хорошей порки подарок всё-равно тебя не спасёт, — рассуждает с серьезным видом Верховцев. — Поэтому, предлагаю взять твоему отцу хорошего коньяка. И дорогой анальгетик, — выдаёт приглушённый смешок, вновь вытягивая губы в продольную линию. Спокойно дополняя:- Но это уже скорее всего для тебя.

— Тебе только дай повод надо мной постебаться, — кривлюсь, поджимая к груди колени, на которых лежит ещё не успевший погаснуть планшет.

— Да не психуй ты раньше времени, — заявляет, приобнимая. — Хочешь я с тобой сгоняю? Не факт, что сильно смягчу гнев отца, но твоя мама уж точно останется от меня без ума, позабыв про все твои смертные грехи.

— Вот же трепло… — усмехаюсь, качая головой. — Ты собирался отчалить на все праздники. А там, уж как получится, — напонимаю, практически цитируя. — Не твои ли слова?

— У меня тоже облом, — заявляет, смеясь. — Дельце одно с другом детства замутил, решив свалить с почетной должности в фирме папашки. Достали как-то эти костюмы, знаешь ли… А мне в ответ Шенген перекрыли, — усмехается злостно. — Ибо не х@й кусать руку, которая тебя кормит. Так что, я полностью в твоём распоряжении, Кусь, — подначивает, продолжая самодовольно, — Насколько я понимаю, твоя " поддержка" к судному дню из-за бугра не вернётся. Поэтому готов самоотверженно защищать от порчи эстетического облика твою милую задницу… Надо было выйти для разговора, да? — ухмыляется, оборачиваясь к девчонкам, расстилающихся в фривольных улыбках.

— Уже без толку, — замечаю бесстрастно. — Забей. Все привыкли к тому, насколько отменно ты умеешь портить чужую репутацию.

— Это врожденный талант, — замечает, язвительно скалясь. — Собирайся. Пойду обольщать начальство. Глядишь не только пораньше отпускать станет, но и премию нормальную к празднику всему отделу выпишет. И давай, время не теряй. Думай, что можно моей маме преподнести, чтобы умаслить. А то я такими темпами, ввиду частых стычек с отцом, рискую без машины остаться, или вовсе с квартиры в центре города вылететь.

— Новая жизнь. С нового года, — замечаю саркастически.

— Твоя кровать в общаге двоих не выдержит, — парирует скалясь. — Так что лучше сплюнь через левое, пока чего доброго подобного счастья себе не накаркала.

***

— Ты не заметил, что в последнее время тебя как-то много в моей жизни? — уточняю, задумчиво потягивая молочный коктейль, примеряющий с необходимостью хождения по магазинам в поисках неизвестно чего, но непременно весомого и очень нужного.

— У тебя есть какие-то пререкания к моему идеальному поведению? — удивлённо приподнимает бровь, как-то по-детски обиженно сложив губки вокруг своей трубочки.

— Нет. Просто… — ухожу от ответа, с трудом представляя, что можно противопоставить

его аргументам. Не припоминая в нашем общении ничего лишнего, помимо профицита этого самого общения!

— Просто дружбы между м и ж не бывает, — заявляет, звучно потягивая через трубочку свой коктейль. Один другого хочет, а тот сносно делает вид, что этого не замечает, — дополняет лукаво.

— Прямо с языка сорвал, — поддакиваю, присматриваясь к нему в прищуре.

— Да ладно? — растягивает губы в своей лучшей улыбке. — Не знаю как оно там с твоей стороны, но это явно не про меня.

— Угу, — бурчу, отворачиваясь к витринам. — Тебе просто не фига делать. Вот и маешься от скуки.

— Дел полно, — парирует серьезно. — Если ты думаешь иначе, так спешу тебя заверить в обратном: я не просто так просераю папашины деньги. Вкладываю на его благо последнюю пару — тройку лет тоже не слабо… Осточертело всё. И окружение в целом. А с тобой как-то всё по- другому…

— Просто? — влезаю, перебивая.

— Скорее наоборот, — улыбается, с некой неопределенностью, застывшей в темных глазах. — Да и пока у меня есть фора до приезда твоего ненаглядного — я попросту приучаю тебя к себе. Вдруг к тому моменту ты поймёшь, какое сокровище столько времени маячило перед глазами и любовь к другому испариться, будто её и не было.

Мечтательно закатывает глаза, получая локтем в бок лёгкий толчок. Кривится, словно от скручивающей боли, процеживая глухо:- Вот так всегда, чем меньше женщину мы любим…

— Иди уже, философ недоделанный, — подталкиваю его к входу в зону необходимого нам магазинчика, убеждая сделать покупки как можно скорее, не досаждая друг другу излишним вниманием. И это слабо, но действует. Выбранные для родных подарки выходят довольно успешными. И всё бы ничего. Да, только оказывается, что сюрприз уготованный мне родителями превосходит все мыслимые и немыслимые ожидания…

Речь о моём обучении и разбор промежуточных результатов начался задолго до наступления даты первого экзамена. Папа устроил допрос с пристрастием в день моего приезда. В обеденное время. В день, должный стать образцом мира и спокойствия. Тридцать первого декабря.

Уходить от ответа не было смысла, а выкладывать на чистоту… В пустоту тишины, где состояние шока и захлестнувшее негодование родителей, не позволяет вставить им слова. Перекрывает горло, позволяя мне высказаться, повинно опустив вниз голову. Оставляя в наказание долгую паузу. Ещё более гнетущую тишину, раздробившую на части некогда объединяющее нас пространство. Тишину, в которой, ожидая объявления наказания, я стою рядом с окантовкой стола, едва ли не в кровь искусывая губы от нервного напряжения. Заламывая до хруста за спиной свои пальцы. Жду. Не зная, что лучше. Гуманнее. Мгновенная казнь или длительная, мучительная пытка?

— Я тебе сто раз говорил, что с твоим послаблением в воспитании из неё ничего путного не выйдет, — жёстко отрезает человек, на которого я всю жизнь ровнялась, стараясь тянуться к выстроенным им идеалам.

Папа встаёт из — за стола, молча удаляясь в сторону спальни. Дверь, которой хлопает оглушительно громко, словно принимая на себя весь удар. Спустя несколько долгих минут, в которые мы с мамой не смеем нарушить, давящего на уши, молчания, он возвращается, переодевшись в статусный костюм. Удерживая в руке чемодан, используемый, разве что, для отпуска или длительных поездок.

— Заявление на развод подам сам, — отсекает острой сталью, пронзая насквозь сильнее крика и оскорбления, которые я могла ожидать. Отнимая дар речи контрольной фразой, звучащей как выстрел в голову, произведенный без предупреждения:

— Я не могу позволить вырасти ещё и сыну в нечто подобное.

На стул я осела как-то машинально. Не думая. Будто сигнал к нервным импульсам прошел рефлекторно, не требуя подтверждение мозга. В глазах мамы, продолжающей сидеть в одной позе, не было резких оттенков эмоций. Отклика ярости, недоумения или же слёз, понятных в подобном положении дел… Её взгляд и вовсе остаётся пустым. Будто происходящее вполне предсказуемо.

— Мам… — зову тихо, воспринимая озвученные отцом слова неудачной шуткой. — Это правда..? О каком сыне он вообще говорит..? — лёгкий поворот головы в мою сторону обдает неразбавленным холодом, срывая с губ обречённое:- Ты всё знала…

— Анжелика, — проговаривает безжизненно, отчеканивая каждую букву в моем полном имени. — Отец не собирался от меня уходить, но твоя выходка..! Да, он спутался с одной из своих студенток. Такой же инфантильной как ты. Считающей, что в праве жить как захочет! Полтора года назад она родила. Неизвестно от кого. Но, судя по тому, что отчество у вас одинаковое, хотя фамилии и разные, ребенка он всё же признал…

— Полтора года… — вторю недоуменно. Резко выпаливая первую же пришедшую в голову мысль. Не отдавая себе отчёта, на кого больше зла:- Тогда к чему приписывать сюда мои проступки?!

— Разве не ты тогда связалась с тем, кто порядком старше? — фыркает злостно. — Это же Забелин надоумил тебя провернуть подобную авантюру, поступив в другой Вуз? А теперь скажи мне, — едва не кричит, впиваясь в меня яростным взглядом. — Где он теперь? Наигрался и бросил? Ладно, хоть также как та малолетка, в подоле на порог не принесла!

— Мам, да я… — судорожно вывожу непослушными губами. Встаю с места, выдвигаясь в сторону своей комнаты на негнущихся ногах. На ходу вытираю слезы рукавом своей кофты, захлопывая дверь за спиной резким щелчком. Распахивая шкаф в желании повторить маневр отца. Застигаемая неожиданным звонком при скидывании на пол вещей с верхней полки. Находя странное успокоение в голосе, лаконично звучащим из трубки. Позволяющий излить на абонента, объявившегося как-то не вовремя, всю сложившуюся вокруг меня ситуацию.

— Кусь, — протягивает мягко, словно убеждаясь, что я закончила выплеск захватившей разум истерики. — У тебя шампанское есть?

— Верховцев, — выдаю сбитый смешок. — Предлагаешь начать пить, чтобы к вечеру и вовсе забыться? — протягиваю, уже заметно нервно смеясь.

— Я тебе напьюсь, — пресекает учительским тоном, продолжая лукаво:- В холодильник определи пару бутылок. К моему приезду как раз охладится.

— Дим… — невнятно роняю в тишину, повисшую в трубке. Тридцать первое декабря, мать твою! Если и права присказка о том, что как встретишь новый год, так его и проведёшь… Следовательно мне придется не так уж и сладко.

Верховцев перезвонил через три часа. Уточнил адрес, где следует " припарковаться"… Шампанское к тому времени достаточно охладилось. Мама же наоборот порядком " оттаяла", снизойдя до более конструктивного диалога, не вмещающего в себя обвинения и переходы на личности. А на пороге, она даже улыбнулась Димке, протягивающему в её сторону шикарный букет с подхалимской приговоркой:

— Всегда считал, что будущего зятя принято встречать с пирогами, но судя по тому, что подноса у вас в руках нет, Вы никто иной, как старшая сестра Лики, но уж никак не мама.

Дальнейшие его разглагольствования я уже и не слушала, запирая входную дверь. Машинально закатывая глаза в предвкушении неминуемого бахвальства. За окном начинало смеркаться, а праздничный стол неминуемо пополнялся заготовленными заранее закусками. К моменту, когда все нормальные люди только садятся за стол, эти двое уже свободно общались " за жизнь " и допивали вторую по счету бутылку шампанского. Я же бессмысленно ковырялась вилкой в тарелке, наблюдая за тем, как легко удается Димке внедряться в доверие. Располагать к себе людей. Без особого видимого напряжения… А ещё задавалась вопросом: почему рассказала о событиях этого дня именно ему, а не набрала Макса, которому изнутри знакомы все ньюансы этой ситуации… Не хотела обсуждать все на расстоянии? Тогда как быть с Димкой, которому без стеснения выложила всё по телефону? Не задумываясь о подобном развитии событий. Ни о том, что он ближе. В территориальном плане… Нет. Дело вовсе не в этом… Не хотела выглядеть в глазах Макса неудачницей. Жалкой. Потерянной. Доставляющей одни неприятности. Приносящей с собой, в канун праздника, сплошной негатив. Не хотела его огорчать… А Димка… Димка бы послал к черту и занялся своими делами. Наличие которых ставится под вопрос, учитывая его сидение за столом в моей квартире, принятый алкоголь и неспешный разговор, ведомый им без явного намерения покинуть этот дом до битья на башне курантов.

— Нелли Борисовна, как вы считаете, каждый из нас, совершая не столь лестные поступки, должен получать по заслугам или всё уже имеет шанс на то, чтобы исправиться?

Комментарий мамы безусловно склоняет к положительному ответу. Сводится к тому, что любое зло должно быть наказанным, что несомненно растягивает Димкины губы в дьявольской улыбке. Мне же на ум сразу приходит его выходка в доме родителей и последующий, наверняка не столь уж и приятный, разговор с его отцом.

— Исходя из вышесказанного… — начинает, заискивающе. — Не будете ли Вы столь добры осведомить меня о нынешнем адресе пребывания вашего мужа? — напрягаюсь, не веря в то, к чем он ведёт свою мысль, — Чтобы я успел лично поздравить его с наступающим праздником, попутно упразднив возникшие между отцом и дочерью разногласия.

— Дим, нет! — буквально выкрикиваю, подскакивая с места.

— Да, Кусь, да… — протягивает спокойно, едва не подмигивая маме, зачисленной в число павших под его безграничным обаянием. И этот факт вновь заставляет усомниться в своей нормальности. Что в нём такого-то? Нет, ну ладно, красивая мордашка. Улыбка. Чувство юмора и… Сегодня… Чёрт. Согласна, пару пунктов приписать ещё можно, но не для того же чтобы прям… Вот так… Обожать что ли… Или влюбиться.

Улица, названная мамой располагалась на другом конце города и добраться до неё, ввиду сбитого режима передвижения транспорта, а так же наличия промиллей в крови моего спутника, да и плюс, ко всему прочему, начавшкгося снегопада, стало проблемотичным. Добравшись к одиннадцати до порога необходимой квартиры, мы буквально вытянули её обитателей из-за стола. По крайней мере именно такое впечатление производил папа, вне привычно солидного облика, одетый более свободно, что несомненно скидывало ему годы.

— Анжелика? — выдаёт озадаченно, переводя взгляд на широко улыбающегося Димку, представляющегося на ходу и уже, ловко оказывающегося в квартире, настаивая на краткой аудиенции, потребующей несколько драгоценных минут.

Мой же взгляд падает на зашедшегося в плаче ребенка, сидящего на руках у девушки, незначительно старше меня по возрасту. Она выглядит младше Димки, или же виной тому полное отсутствие декоративной косметики… Девушка не опускает взгляд. Не прослеживает уходящих мужчин. Смотрит с вызовом, заявляя без тени сомнения:

— Рано или поздно это всё-равно бы произошло. Виктора уже ничего не связывает с твоей матерью, а меня по — настоящему любит!

— Рада, что он ещё способен хоть кого-то любить, — заключаю бесстрастно, рассматривая мальчика, буквально свернувшегося плотным колечком в её напряжённых руках. — Только закон бумеранга вроде никто не отменял… — отворачиваюсь, выдыхая. Не понимая, зачем повелась на уговоры, приехав сюда?

— Любовь моя, ты успела соскучиться? — не заставляя себя долго ждать, Верховцев возвращается в ещё более приподнятом настроении, чем прежде. Бросая в сторону папы, задумчиво плетущегося позади:- Надеюсь мы пришли с вами к полному взаимопониманию и вы примите необходимые меры по безболезненному выходу из сложившейся ситуации. Веселого праздника и доброй ночи.

— Пока, — только что и удается выдавить из себя всё так же недоуменно.

Слыша в догонку:

— Доброй ночи, дочь.

Едва поспеваю за разогнавшимся Димкой, причитая ему в след, спускаясь по лестнице:

— А без коронного выступления перед моим отцом ты обойтись не мог? О чем вы вообще с ним говорили?

— Кусь, — останавливается, едва не в поклоне распахивая передо мной дверь, — Есть такие проблемы, о решении которых твоя милая головка даже не должна задумываться, если их может решить кто-то другой. Всё будет ровно. Расслабься. Снегопад то какой, — меняет тему, без заметного перехода. — Судя по всему, до стола вовремя нам уже не добраться. Надо хоть шампанского успеть прикупить, да откупорить к нужному времени. И с чего тебе не понравилось мое обращение, а? Или тебе больше по вкусу интерпретация " любовь всей моей жизни"..? Пойдем в магазин, пока время есть, — выводит менее эмоционально. Стирая из тона былую фривольность.

— Спасибо, — роняю тихо. Практически моментально оказываясь прижатой к нему. Не в плотную. Скорее даже, излишне плотно взятой под руку. Или приобнятой, так что и продохнешь то с трудом, не говоря уже о свободном передвижении.

— С сегодняшнего дня я принимаю от тебя благодарность исключительно в виде поцелуев.

— Дим, мы это… — начинаю кривясь.

— Обсуждали, конечно, поэтому поводов для благодарности у тебя будет полно. Уж не беспокойся. И время я тебе дам. Чтоб уж благодарила от чистого сердца. Ты же не дура, Кусь, сама отлично понимаешь, что вернётся твой "идеальный", ну побарахтаешься ты с ним месяц — два, пока не настигнет разочарование от внезапно вылезающих несоответствий твоим ожиданиям и спадут розовые очки с прогрессирующим увеличением косяков с его стороны. А я у тебя как на ладони. И больше чем есть, уже наврятли напортачу.

Магазин появляется в зоне видимости раньше, чем я успеваю что — то ответить и довольный Верховцев спешит хоть немного облегчить свою карту, запасаясь дорогим алкоголем и сопутствующими сладостями, годящимися на закуску. Выходит, вскрывая на пороге одну из бутылок. Торжественно провозглашая:

— Пятнадцатиминутная готовность! Чёрт, Кусь, это самый сумасбродный новый год в моей жизни! А я считал, что фантазией не обделён и минувшие не превзойти, даже не повторить в лучшем то случае… Каток! — указывает на самодельную хоккейную коробку, вход на территорию которой доступен всем желающим, так как ограждения не имеют заметных замков. — Пошли, — увлекает смеясь. Притыкая набитый пакет в сугроб по пути, вытаскивает меня на лёд, покрытый слоем скользкого снега. При этом пытаясь удержать равновесие и не разбить в худшем случае, или же просто не расплескать,

зажатую в руке бутылку.

— Желание уже можно загадывать? — уточняет серьезно, вглядываясь в циферблат часов, моментально покрывающийся слоем влажного снега. Забалтывает дурацкими фразочками, слушая которые, впервые за изнемождающий день я невольно начинаю смеяться. Держась за него. Словно за опору, спасающую от неминуемого падения.

— Можно я тебя поцелую? — уточняет, излишне серьёзно. Пристально глядя в глаза. А в его сейчас мерцают отблески гирлянд, меняющих цвета и режимы с разнообразной скоростью. Поджимая губы, теряюсь над правильностью ответа. Машинально прикрываю глаза от едва заметного прикосновения к своим губам. Прерывающегося ещё не начавшись от резкого выкрика

" Ура!", где-то поблизости. И рингтона моего телефона, ожившего так во время.

— И жили они долго и счастливо, — выдает зло Верховцев. — Помяни моё слово, — выдыхает в мои приоткрытые губы, — Стоит ему приехать — твоя любовь испариться будто и не было. В то время, как тебя ко мне тянет. И я всегда здесь. Рядом.

— Извини, — отступаю назад, нажимая кнопку ответа. Поскальзываюсь, едва не падая. Оказываясь подхваченная крепкой рукой, прижимающей к плотной груди, чтобы удержать обоюдное равновесие. Макс, с весёлыми нотками в голосе произносит новогоднее поздравление, а я, с виноватой улыбкой, невольно поднимаю глаза на того, кто сцепив зубы слушает обращение, предназначенное лишь мне. Незначительно мотаю головой, прося взглядом не влезать в этот диалог. Понемногу отстраняюсь, обретая способность самостоятельно стоять. Продвигаясь в сторону бортика, робко поддерживая заданную собеседником тему. Невольно ощущая вину за то, что единственным моим желанием сейчас, всё также является видеть того единственного, пусть и не настолько уж идеального… на месте Димки…

Путь назад занимает порядочно времени. За которое мы успеваем не только поругаться по этому поводу, но и помириться, закидав друг друга комками липкого снега. Пересекая порог родительской квартиры практически на сквозь мокрые и с дурацкими, не сползающими с губ улыбками. Открывая очередную бутылку шампанского и усаживаясь, наконец- таки праздновать за обновленный праздничный стол.

Спать мы улеглись глубоко за полночь. Димка, помогая убрать от застолья зал, получил в распоряжение диван, расположенный там же, а меня до порога спальни деловито провожала мама. С трудом правда верится в то, что она боялась будто бы я заночую с ним в одной комнате… Наблюдая наше общение со стороны, такая версия на ум наврятли приходит… Но её фраза, оброненная между делом, точно напутствие, (ещё долго не давала мне покоя):

— Знаешь, дочь, самые крепкие браки возникают как раз на основе дружбы и уважения, а никак не по сжигающей страсти или пронизывающей любви. Когда она умирает, то выжигает своими остатками сердце. Взаимоуважение, в противовес, исцеляет, рубцуя раны…

Димка отчалил на следующий день. Провожаемый мамой, словно дорогой гость, для которого двери нашего дома навсегда остаются открыты. Следом за этим позвонил папа. С просьбой встретиться в кафе, располагающимся напротив. Объясняя своё желание поговорить "наедине" неготовностью к ведению конструктивного диалога в присутствии мамы. Это был сложный разговор. И, в тоже время, один из легчайших с ним. Пожалуй даже единственный из тех, в котором открыто звучало моё мнение… Как это удалось устроить Димке? За ничтожный временной срок найти слова или иные рычаги " давления" на папу… Заставить его молчаливо выслушать мою позицию и, едва ли, не благословить на выбранный путь… Ладно, это я уже порядком утрирую, но расстались мы мирно, и на последующие вопросы Макса и попытке выстроить стратегию на темы " что я буду делать с отцом?" " Как подготавливать к вскоре откроющейся правде?"… У меня не было ни ответов, ни предложений. За меня это всё сделал некто-то другой. Тот, о ком я старалась молчать, а между тем он основательно старался занять приличную нишу в моей жизни.