Глава 20 · По битому стеклу

'Иду по улицам, город хмурится серым лицом

И сыпет словами, увы, бесполезными…

Мне надо забыть её, надо забыть и дело с концом

Как будто бы мне полсердца отрезали!'

В. Кристовский «В городе лето»

Утром, пока ждал ответа от начальства, убирал квартиру, что бы ни следа этой двуличной, хитрой, алчной твари в ней не осталось.

Менял замки. Собрал два запасных комплекта ключей и задумался: обычно один лежал у родителей, а второй у Руса.

Надо как-то морально подготовиться к грядущему позорищу, да. Натурально, так распсиховался, представляя момент объяснения с семьей, что взялся за старое.

Достал первую трофейную доску и ближайший сборник задач. Открыл наугад, выставил и сел думать.

Как и в детстве — помогло.

Все кипящее, булькающее, больное осталось словно за бортом, а здесь было лишь моё войско, вернее, его остатки, которые должны были спасти своего сюзерена.

Ну и себя, по возможности.

Когда до меня дошла простая, но гениальная истина — всё дело в Королеве, точнее, в той, которая может ею стать, позвонил Иван:

— Да, зажег ты, Никита Владимирович, в лучших ваших семейных традициях. Кстати что говорит на это Маргарита Анатольевна?

— Пока не в курсе, — выдавил с трудом.

Просто трындец ведь: мать расстроил, опозорился сам и в каком свете выставил родителей? Сын — дебил, ну, такой себе сюрприз на старости лет.

Иван хмыкнул:

— Тогда, чтобы переждать бурю, давай, завтра в клинику «ВМТ» на обследование ложись. Это тебе будет и ежегодная диспансеризация, и медосмотр перед приемом на работу за раз. Для получения разрешения на допуск к оружию тоже пригодится, ну и самому для душевного спокойствия, вероятно, придётся сейчас кстати.

Охренеть, вот это свезло.

— Понял. Принял. Во сколько явиться? — молча радуемся, не до вежливых раскланиваний на полчаса.

— Всю инфу сейчас сброшу. И ты это, давай, готовь речь для защиты. Ну и морально настраивайся. Не знаю, как Влад Львович, но Рус тебя по рингу размажет, а потом ещё цитатами из речи Карповой-Князевой сверху присыплет. Эпическую жопу гарантирую.

— Без сомнений.

На этом и расстались, а в голове быстро строились возможные варианты ближайшего будущего.

Естественно, что брат, что отец обязательно от души ему продемонстрируют и свое негодование, и какой он идиот.

А то он сам этого не понял.

Но тут, глядя, как автоматически сжались кулаки, стало ясно: понял, но не принял.

Вот не желает душа верить в то, что яркое и огненное, такое безумное чувство эйфории было пустым, глупым, вызванным искусственно.

Ну, здравствуй, стадия «Отрицания». «Торг» тоже, видать, не за горами.

Наутро, приведя в порядок квартиру и себя, отвёз два комплекта ключей в ЖК родителей и оставил на охране. Пусть передадут.

Сам пока реально не знал, что сказать. И как.

А потом погнал сдаваться в надёжные руки не очень добрых докторов, которые, узнав анамнез и место работы, радостно их потёрли:

— Ну, молодой человек, вы у нас дней на десять — двенадцать, а вообще, будет видно результатам обследования.

Обрадовали, б…лин.

И началось весьма своеобразное веселье: анализы, КТ, МРТ, рентген, сахарная кривая, кардиомонитор, УЗИ, ФГДС и наоборот. Беседы с узкими специалистами, аллергопробы, допплерография и прочая муть.

Как будто в космос планировали запускать.

Но вся эта «альтернативная занятость» была преимущественно до обеда.

А вот потом начиналось оно, то самое, обещанное когда-то отцом моральное и духовное страдание самосовершенствование.

— Ты будешь косячить, и это нормально. Потом осознаешь, что был неправ, и начнёшь страдать. Искать пути выхода из кризиса. Так и будешь нравственно расти, — хмыкнул однажды профессор Ланской, когда мы возвращались с ним после очередной выволочки у директора школы, а я злился, что так тупо попался.

Но надо было получше пути отхода прорабатывать и не палиться в процессе подготовки акции.

Стыдно мне было, что бате пришлось вылезать из своей «секретки» и тащиться в школу. За то, что я облил чернилами для принтера злобную завучиху, которая третировала мелких, стыдно не было. Ни тогда, ни сейчас.

А теперь, лежа в чистом, комфортном номере, то есть палате, я вертел и так и эдак воспоминания обо всём том времени, что провёл с Ангелиной.

По крупицам перебирал, резал на кадры. И одно за другим находил подтверждения тому, что был для неё «кошельком», «возможностью», «шансом».

«Ники», не Никитой Ланским-Коломенским.

Признавать себя ослом было неприятно.

Ночами пырился в потолок, не понимая, как так могло выйти. А на заре пятницы вдруг поймал за хвост ужасно неприятную, но тем не менее дельную мысль: это был запоздалый бунт.

Попытка обрести признание.

Отделиться, продемонстрировать свою самостоятельность.

Добиться того, чтобы родители меня не только жалели, но и уважали.

Совершенно идиотский пацанячий бунт против приличий, против идеальной семейной жизни родителей и брата.

Я хотел им показать, что я сам могу. Без них. Спонтанно, без долгой подготовки, стать просто мега-счастливым.

Вот, только счастье видел то ли не то, то ли не в том.

В пятницу по результатам анализов назначили курс терапии: уколы, капельницы, таблетки. Сказали, что удачно застали и быстро можно вылечить.

Что оставалось делать? Смиренно платить по счетам.

Хотя бы начать.

Выходные прошли мутно. Может, от препаратов, а может, оттого, что я изо всех сил пытался сформулировать для себя понятие «счастья».

Составлял списки, рисовал схемы.

И чем дальше, тем отчётливее понимал: на одной «физике» семью не построить. Нет, построить-то можно, но будет система ненадежна, неустойчива и развалится очень быстро.

Все время мыслями возвращался к малышке Лизочке. Моя маленькая, восхитительная крошка, моя девочка-мечта.

Сравнивал их.

Вот такая я, оказывается, скотина.

И внезапно понял: Лиза всегда была для меня данностью, символом уюта и спокойствия, правильной жизни. Она была святой и идеальной.

А после армейских ограничений захотелось чего-то отвязного, всего этого кипящего адреналина, диких, грязных, полыхающих страстей.

Отсутствия рамок, правил, устава и надзора.

А всю эту крышесносящую постельную (и не только) активную «откровенность» реализовать с милой, маминой, домашней девочкой не было возможности совершенно.

В моих воспоминаниях Лиза осталась эфемерным светло-эльфийским созданием, воздушным и нежным. Нуждалась в защите, заботе и внимании.

Ну, какие тут оргии? Какой пожар?

Во-о-от. Сам загнал себя в говно. По шею. Да и нахлебался, похоже.

Это я теперь понимаю: огонь, пожар и африканские страсти не гарантируют ничего, кроме сердечного приступа в тридцать.

Ярко, но недолго.

Не такой я видел семью. Не такую семью я хотел.

Но ответить на вопрос: «А какую именно?» пока не мог.

Лежал, тупил, маялся.

До поры.