Глава 23 · Удивительное рядом

'Полночь за окном непроглядная

Где же ты, моя ненаглядная?

Сердцу дорогая и странная

Не со мною ты, не со мной

Вдаль зовёт дорога туманная

Где же ты, моя долгожданная?

За тобой пойду, за тобой пойду

За тобой…'

А. Губин «Милая моя»

Ник

Жизнь моя стала на редкость стабильна, хоть и незавидна. Лечился я исправно, можно сказать, ударными темпами. Хотелось честно скорее свалить отсюда на фиг.

Хотя четкого плана, как жить дальше и каким образом налаживать связи с семьей в башке моей бедовой до сих пор не сложилось, но сил валяться тут, на диетических харчах, больше не было.

Да, не все препараты переносились офигевшим от внимания организмом хорошо, вены местами посинели и потребовали установки катетера, а, например, от таблетки «пирантела» я реально чуть не сдох. Почитал потом — от чего такая радость и малость обалдел, но раз у меня была комплексная терапия, то и этот неожиданный аспект учли.

Веселье.

А в свободное от капельниц, уколов и прочей мути время маялся я из-за собственного идиотизма, жгучего стыда, мешавшего спать, и общей жизненной несправедливости.

Рисовал себе схемы недавнего прошлого и тупил со страшной силой, ибо пока достойных выходов особо не видел.

Какая-то позорная, безвыходная «ситвэйшен».

Из хорошего было только то, что сослуживцы мои — огонь-ребята, посылку встретили, досмотрели и пристроили под ненавязчивое наблюдение, дополнительно припугнув.

Ну, как уж она там будет жить дальше — меня колышет не сильно, главное — чтобы в моей реальности больше не появилась.

А еще, как хоть и приемный, но сын профессора Ланского, известного перестраховщика, решил чуть припозориться и подстелить дополнительной соломки. Ну, позвонил тому, не самому удачному приобретению, которое родители в свое время привезли из Новосиба — батиному корешу, Степану Тимофеевичу:

— Дела такие. Ребята ее встретили, пристроили, изредка будут приглядывать.

— О, вбил мозгов тебе родитель, а? — заржал этот удивительный человек.

Но не зря он все прошедшие годы рулил СБ «Равелина», схватил на лету:

— Но ты, достойный сын своих многомудрых родителей, решил поди еще дополнительную охранку накинуть на этот груз?

Хмыкнул.

— Ото ж.

— Ну, что я тебе скажу нового? Да ничего. Дурак ты, хоть и умный парень вырос. Но в житейском плане матушка твоя слишком уж над тобой тряслась. И вот результат.

Ну, как бы и что?

Но я вежливый, особенно когда мне что-то очень надо, поэтому соглашаюсь, каюсь и уточняю:

— Это да. Я даже не спорю. Но вы мне скажите как? Поможете?

Дядя Степа поржал, но так как у нас с ним уж двадцать лет, как был некий общий секрет, то получил я, чего просил:

— Вот ведь мелкий засранец, хоть и вымахал давно в здоровенную оглоблю. Да, в счет прошлых твоих успехов, помогу. Мужикам своим там дам команду: и присмотрят, и мозгов вложат, ежели чего. Ну и просигналят, если, не приведите Пресвятые мужики твоей матушки, эта дура решит тут у нас в болотах утопиться. Хоть подготовимся достойно. Венок, опять же, заказать успеем.

На этом я успокоился в отношении вопроса безопасности семьи и возможных неприятностей со стороны моего такого феерического и столь же провального загула.

А потом пришло время покидать клинику, и с выписным эпикризом явился штатный психиатр.

— В целом, результаты приличные. Препятствий для работы на полигоне и с арсеналом не выявлено. Есть тут, конечно, тонкий момент, но он… скорее что-то из непроработанного детского. Такое, для вдумчивого разбора с психологом или психотерапевтом.

Хмыкнул: ну, здесь ничего нового, да.

— У меня психотерапевт — Стрельникова, — а на удивлённо взлетевшие брови пояснил, — потому что я знаю Веру Алексеевну ещё с тех пор, когда она не была ни Князева, ни уж тем более — Карпова.

Местный коллега тети Веры прочесал в затылке:

— Ну, вообще-то, Вера Алексеевна больше про «семейку» и неоправданные ожидания…

А у меня вдруг перехватило дыхание так, что с трудом удалось каркнуть:

— Семейка и неоправданные ожидания — это вот прям моё.

— Тогда мадам Карповой-Князевой наше почтение и вот, рекомендации. Засим прощаюсь до следующего года, — расстались неожиданно мирно.

И поперся я домой.

Впервые в жизни мне в моей чистой и полностью обустроенной квартире оказалось странно.

Не так.

Неприятно.

Неуютно.

Тревожно.

Будто скребли в затылке и под закрытыми веками воспоминания.

Это было тяжко.

И первая мысль, посетившая меня, когда отдел кадров «Равелина» прислал рабочий график в ответ на отправленный скан всех мед.допусков — а ведь можно же взять без выходных? И не мотаться туда-сюда каждый день. Просто жить на полигоне.

Ну, такая себе «светлая мысль», да, но надо же с чего-то начинать?

На работе стало чуток попроще, потому как упахивался я ежедневно так мощно, что падал спать, словно в темную пропасть или колодец: ни снов, ни мыслей, лишь тревога на дальнем плане чуть звенит.

После того как отработал в полном погружении пару недель, Иван, явившийся навестить и забрать отчеты по арсеналу, уточнил:

— Ты как? Норм? Или дозрел отхватить уже за свой внеплановый экзерсис?

А я понял, что:

— Не, клиенту пока стыдно, но недостаточно.

— Ну, добре. Давай, еще десять дней, а потом поглядим. Время-то того. Идет, — непонятно добавило руководство и убыло на Базу.

Остался я один на один со своими тяжкими думами. А когда понял, что они меня изрядно бесят: туда-сюда перемалывать одно и то же, ну, такое себе развлечение, то, как и все трусы и лентяи настоящего — сбежал в соцсети.

Листая новостную ленту, удивился, увидев фотографии смутно знакомых барышень. Остановился, вернулся и с изумлением рассматривал и сейчас невероятных северных цариц в дивную пору юности.

Тётя Надя, тетя Вера и тетя Люся на моей памяти всегда были хороши. Не яркой, броской красотой, а спокойным внутренним достоинством, уверенностью, умением нести свою корону, ну и породой, конечно.

Они такие, всегда великолепны, даже когда злющая и ругающаяся Вера Алексеевна привозит к матушке младшую сестру в слезах за утешением и наставлением. Или когда Царица Надин является с некоторыми булькающими презентами от своей почтенной родительницы Софии Павловны, а моя матушка тут же выставляет из дома всех мужиков, включая охрану тети Нади, и ведёт с этой несгибаемой женщиной философские беседы о смысле бытия и неоправданных ожиданиях.

А тут вдруг такой сюрприз. Фотка очень старая, ну, с того времени, что ещё дата в углу карточки стояла таким дурацким шрифтом. И подпись, которая заставляет задуматься: «Сюрприз, это когда 18 не тебе, а сыну». Вот это поворот, выросли пацаны. А я как-то прохлопал, да. Что Мот, что Яшка — те ещё мелкие заразы. Вот ведь годы идут, они и того, повзрослели.

И все ещё усмехался, листая карусель, и удивлялся — какой Матвей Князев был, оказывается, милый ребёнок.

Ребёнок. Был.

На последней, шестой по счёту, фотографии, у костра в Поместье здоровенный лось Матвей-зараза-Игоревич, сидел, уткнув довольную, обнаглевшую морду в кудрявый затылок невероятной красотки. Тонкая изящная фигурка, затянутая в брендовый спортивный костюмчик, вьющиеся шикарные волосы, точеный профиль.

Лизочкин.

Ш-ш-што⁈

Ах…ренеть…

Мот тискает Лизу? Спятил? Жить надоело сопляку?

И да, вот оно: его брат-наглец что-то шепчет, почти касаясь губами нежного, розового ушка малышки.

Капец.

Это что за нахрен такое?

Как?

Когда?

С фига ли?

И чего это Ванька Попович рядом сидит с такой довольной мордой?