Глава 28 · А мы его по морде чайником
'Я думал, сердце позабыло
Способность легкую страдать,
Я говорил: тому, что было,
Уж не бывать! уж не бывать!'
А. С. Пушкин «Я думал, сердце позабыло»
Ник
Если я думал, что ярость моего отца — ужасна, ну, идиот был. Да, на ринге с профессором Ланским я мог себе позволить только защищаться. Все же почтенному родителю лет уже прилично, хоть и форма у него на зависть многим молодым.
Но мне, да после той практики, что нам выкатили сами-знаете-где, с Владимиром Львовичем было не страшно. Больно, поучительно, по делу, но норм.
А вот увидев на парковке перед дачным домом родителей хмурого Руса, я как-то всем собой почуял, что дело — дрянь.
Брат молча кивнул в сторону тренировочной площадки, где меня после прибытия отоварил батя, а друган его лучший все угорал рядом.
Руслан всегда на моей памяти был хорош. И даже после того, как его нам вернули полуживого — и в форму быстро пришел, и себя не потерял. А уж когда они с Марком в «Равелин» водворились, то тут, ну, не знаю, может, Эол или Демон его бы ушатали в рукопашку. Тот же Фарик-джон — страшный противник, но у него другой профиль. Вот так, в открытом столкновении бро сильнее.
И сейчас вся эта машина для убийства жаждала моей крови. И не только за то, что Ангелина висела у него на шее. Так-то, Лада Юрьевна — женщина с пониманием, да и родители мои рядом, опять же. И вообще, бро ни разу жене ни намека на ревность не дал. Так что ни в этом дело.
Получив от молчаливого Руса с ходу три раза ногой в корпус и два — в голову, я четко осознал: это за то, что я обидел его дочь. Именно за нежную Лизочку, ее слезы и боль я сейчас и получал.
В целом — заслуженно, но напрячься мне пришлось. Все резервы собрать, от души выложиться, кровью умыться и ею же харкать.
— Если ты хоть намеком еще, просто взглядом… или, не дай материны пресвятые мужики, лапы к ней протянешь… я тебя упакую на больничную койку, понял? — рыкнул старший, вздергивая меня за шкирятник с ринга.
Самому мне оказалось не подняться.
Да, отделал братишка мастерски.
— Я люблю Лизу. И буду извиняться, прощение просить, ну и все такое. Завоевывать обратно, кароч.
Рус как-то странно хмыкнул, потом присвистнул и бросил скупое:
— Ну-ну, — да и повел к дому.
С матушкой моей, Маргаритой Анатольевной, мы после позора и разлуки вновь встретились в их «лазарете».
Была на даче такая специальная комнатка. Здесь мама латала и своих мужиков, если перестараются, и, бывало, что даже гостей. Совершенно точно однажды Фирс у нас отхватил от Эола на орехи, да так, что мать ему морду зашивала. Ну и братьев Силуяновых штопала не раз. Те больше от отца моего получали вразумления, да.
Профессор Ланской упорно старался нести в мир доброе и светлое. Как мог и умел.
— Мам, прости меня, идиота, — пробубнил в подушку, которую только что изо всех сил сжимал зубами.
— Ох, Никита, сынок. Как же у тебя все замысловато-то вечно выходит? — матушка вздохнула.
А я себя вновь таким дебилом почувствовал.
— Ты скажи, я же всегда готова выслушать. Ну, чего тебе не хватало? Ладно, повелся ты на доступную экзотику, ну, пусть так. Но тащить домой?
Ля-ля-ля, стыдоба теперь, конечно. Ух, морда горит. Позорище.
Мама продолжала обрабатывать ссадины и синяки:
— Милый, как же ты меня напугал. Я уж про самое худшее подумала: то ли в голове тебе чего повредили, то ли подсадили на какую дрянь…
Ох, б… лин. Вот я дал семье угля… отмываться теперь лет десять буду. Красавчик, чо?
— Я очень рада, что ты вернулся. Что работаешь. Ванечка тебя хвалит. Вроде же и занят тем, чем хотел? Зачем только так убиваться? Работать без выходных?
— Мам, как вам на глаза показаться, когда стыдно, хоть провались? А без вас? Ну, на хрена мне эти выходные?
Матушка погладила по голове, а я снова в детство окунулся, в тот момент, когда понял: они — навсегда. Какой бы я ни был матершинник, дикий, тупой, припадочный зверек, все равно я их сын. Они сами так решили. И все, теперь так и будет во веки веков.
Вот тогда меня накрыло счастьем. Теплом. Эйфорией.
Почувствовал сопричастность, общность.
Оказался ими понят и принят.
И вот, после стольких лет, после жестких косяков и сотворенного идиотизма, я все равно…
— Ты мой любимый сын. Что бы ты ни делал. Просто именно близкие и любимые могут причинить нам по-настоящему сильную боль. Потому что они важны, понимаешь?
Кое-как поднялся, сполз с кушетки, устроился на полу у ног матери, которая опустилась в кресло. Башку на колени ей уронил и не удержался:
— Прости. Я знаю, глупо. Слова ничего не значат. Но я должен сказать: прости, мама. Я идиот. Я виноват. Нет, я сейчас понял, каково — потерять самое важное. Воздух, смысл, цель в жизни.
Теплые, родные руки осторожно перебирали пряди, не задевая ни одной ссадины, ни одного синяка. И от ее нежных легких прикосновений становилось легче. Словно мамины руки стирали из моей реальности горечь, боль, обиды. Она снова меня спасала. Опять возвращала к жизни.
— Мам, больше никогда, правда. Усвоил урок. Я сделаю все, что от меня зависит…
— Эх, мой ты зайчик. Я рада, что настрой у тебя боевой, только ты, пожалуйста, помни: все мы люди. У всех у нас есть чувства и переживания…
— Это про то, что я обидел Лизочку? И теперь она вполне может с удовольствием обидеть меня в ответ?
Маргарита Анатольевна грустно хмыкнула:
— Наша крошка для этого слишком добрая девочка. Но, Ник, я больше не стану терпеть, если ты опять решишь сделать ей больно, понял?
Что уж тут не понять:
— И Рус, и батя мне подробно объяснили, да. И вообще, мам. Я люблю Лизу.
— О-ля-ля, какая новость, — скривилась родительница. — Ничего тебе не скажу, кроме того, что теперь, мой хороший, это исключительно твои проблемы.
Мама подождала, пока я поднимусь, и встала следом. Поцеловала в лоб:
— Умоляю, не наломай дров еще больше, хорошо?
И пошли мы на торжественный семейный ужин.
Увы, получилось так, что переговорить с Лизой до встречи за столом не вышло, а когда я устроился на своем месте, рядом с батей, то меня ждал очередной сюрприз.
Да, я помнил, что Лиза только прилетела с Севера и сейчас гостит у любимых бабушки с дедом, желая непременно поделиться впечатлениями. Но не ожидал, что за прошедшее время она изменится настолько.
— А здорово Царица Надин над Лизочкой поколдовала, а? — усмехнулся отец, когда я при виде малышки от удивления раскрыл рот.
Так-то я готовился при всех просить у любимой прощения, потому что обидел ее при полном комплекте родственников.
Но сейчас я так обалдел, что все из башки вылетело, кроме дикого восторга.
Какая она! Ё! Шикарная! Сияющая, манящая… так шагает плавно, нереальная красотка… огонь…
Пока, как дурак, собирался с мыслями, Лиза поставила на стол передо мной пять разных маленьких тарелочек с номерами на мини-тортиках:
— Жаль, конечно, что ты без Ангелины, — вздохнула. — Ну, ладно, обходимся тем, что есть.
А у меня язык отнялся и глаза на лоб вылезли: что? Как?
Она не знает?
Рядом хмыкнул отец.
Малышка тем временем подала ложку и продолжила:
— Попробуй каждый, у них у всех есть номера. Поэтому выбери один, тот, что тебе понравится больше всего, и скажи номер.
Получив от бати ложкой, я отмер:
— Лизочка, твои шедевры готов есть всегда и сколько угодно, — осторожно начал, пробуя нежнейший бисквит с клубничной пропиткой и сливками, — но что это? Почему мне? И что я делаю?
— Выбираешь торт на вашу свадьбу.
Ох, б…лин, как же жжёт неприятно, скребёт в душе, в ушах и пробегает по спине и затылку колкими мурашками.
Семейство дружно и очень криво усмехается.
Ну, мы с Лизочкой оба давно дома не были. И виноват в этом я.
Да и то, что некоторые принципиальные новости прошли мимо нее — ну, тоже трудно ее винить. А все я, баран.
Только я собрался начать прилюдно посыпать голову пеплом и каяться, как тут для полноты картины встревает Рат:
— Лиз, а что там в холодильнике такое, космическое?
— Марат, не лезь. Послезавтра попробуете, — малышка улыбнулась и отмахнулась от любопытного братца.
Но чтобы эти засранцы просто так отстали?
— Мы попробуем, без вопросов, но чего это, Лизон?
— Адриан, любопытной Варваре… — ехидно заметила мама.
А Лизочка, убрав посуду со стола, спокойно сказала:
— Адик, а это торт на мою свадьбу. В субботу как раз придёт Ванечка, с родителями. Официальный визит и все такое.
В груди бахает граната.
Гул в ушах, паралич дыхания, темнота перед глазами. И из той самой гудящей темноты доносится весёлое Лизочкино:
— Кстати, бабуля, ты была абсолютно права…
— Чаще всего, так и получается, но в данном случае, деточка, о чем конкретно речь?
— Да мы с Иваном Петровичем, — Лиза тихонько хихикает, — обсудили концепт медового месяца…
Пока некоторые охренели и потеряли дар речи, Марат и Адриан, не смущаясь и не тушуясь, хором уточняют:
— Лизончик, а чего Ванька-то? Почему не Мот, не Яшка?
Смотрю во все глаза, а Лиза вдруг розовеет и бурчит:
— Мот и Яшка идут только в комплекте, а я, к сожалению, не тётя Люда, и отнюдь не таких широких взглядов.
Семья замирает на мгновение, а потом долго и громко ржет.
Утерев слезы, мать моя командует:
— А, вот и отлично, мы — за здоровый консерватизм, да. Пресвятые Просветители, два мужика⁈ Тут с одним-то не знаешь, куда бежать и за что хвататься, а два? Ужас ужасный… Так, давай, бери чаек да пойдём в кабинет. Мальчикам вряд ли такое интересно, а на мясо они нас позовут, — и эта невероятная железная женщина недрогнувшей рукой прихватывает Лизу с подносом, и они, шушукаясь, удаляются.
— Поздравляю, — криво ухмыляется Рус.
— Бро, ты дебил, — хором заявляют мелкие.
— Что и требовалось доказать, — грустно качает головой отец.
А мне и ответить-то нечего.
Классика.
«Чем больше женщину мы меньше, тем дальше на хрен мы идём…»
И чего теперь делать?