Глава 33 · Горечь откровения
'Лиза, где же ответ?
Счастье — было и нет
Последние минуты навсегда уходят
Часы остановить хотел бы я сегодня…'
А. Губин «Лиза»
Ник
В голове шумело. Еще с того самого момента, когда Мот спровоцировал дурацкое соревнование, я понял, что дела идут хреново. И просто так быстро вернуть Лизу не получится.
Моя малышка резко повзрослела, вон, как на меня накатила, соусом забрызгала, а потом и вовсе оставила разбираться с делами, сбежав с парнями.
Вот это вообще для домашней кошечки и милой «маминой бусинки» нонсенс.
Да, я еще помню всякие заумные и нетривиальные слова. Все же ученая степень, есть ученая степень, как любит говорить батя.
Который, кстати, выходит, что не шутил, когда намекал о Лизочкиной свадьбе?
Нет, Поповича как соперника я не воспринимал совершенно. Слишком хороший, слишком правильный и слишком мягкий для нее. Мальчик.
Мот мог бы увлечь Лизавету напором, жесткостью суждений, уверенностью в себе — сын у Князева вырос цельной личностью, хоть и резкой. Яшка — тот хорош в другом. Забота, внимание, безоговорочная поддержка и нежность — его конек. Все же сыновья тети Люси (и Яшка, и мелкий Женек) перенимали отношение к женщинам своих отцов, а что Дан, что Яр Силуяновы их ненаглядную Милочку обожали и пылинки с нее сдували.
Но Ванька?
Сидя за парадным столом, наблюдая за Лизой, понял, что они с парнями, и правда, как одна команда: четко сработали с чаем, я даже чухнуться не успел, а там меня батя тормознул, да Рус посмотрел хмуро и выразительно головой покачал. Отрицательно.
— Не смей на нее давить, — прошипел брат перед тем, как вся родня и гости разбрелись спать.
Ну, так я и не давить собирался, а поговорить сначала, ухаживать там, баловать.
Утром встал рано — привычка. Наплевав на синяки и ссадины, отработал разминочный комплекс, позавтракал с родителями, помог матери на кухне и накрыть парадный обед. А там и гости подтянулись.
Тяжело было смотреть, как за любимой ухаживает другой, а она ему мягко улыбается, тихо смеется, а потом и вовсе уходит. С ним.
— Не пори горячку, — прошептала на ухо, поймавшая меня за рукав матушка.
Все понимает, все знает, и психи мои яростные до сих пор помнит, святая женщина, которая, несмотря на эти закидоны, все равно меня любит.
Кивнул драгоценной нашей Королеве Марго и пошел. Подышать сначала. Успокоиться.
Но как, если они сейчас где-то в саду? Вдвоем.
Пометался по двору и не выдержал — пошел искать.
Сердце сдавило, как увидел их, сидящих рядышком на качелях. Он ей что-то рассказывал, гладил ее, зараза малолетняя. Не тяни руки к чужому! Лизавета — моя!
Подышал еще, но понял, что без толку, и пошел. К ним.
Попович, деликатный, гад, оставил нас вдвоем, но перед тем, как уходить, поцеловал мою прелесть.
Как у меня искры из глаз не посыпались, и дым из ушей не повалил — сам не понял.
Просто рухнул на качели рядом с малышкой и выдохнул:
— Лиза, нам надо серьезно поговорить. Без психов. И кухонной утвари.
Да, отлично она меня мешалкой отоварила. А главное — четко так. По делу.
— Ну, что же, давай поговорим, — она не улыбается.
Она больше не улыбается мне. И рядом со мной она тоже не улыбается. И это ужасно.
Дальше стало хуже.
Маленькая моя принцесса была холодна и спокойна.
— Давай как-то ближе к делу, хорошо? — выдохнула устало и равнодушно.
Это так дико. Странно. Так не должно быть.
Замер на миг, а потом вывалил на нее все извинения сразу:
— Прости, малышка. Хорошо, давай по делу. Лиз, извини. Ты даже не представляешь, как я сожалею о своей ошибке, о том, что сделал тебе больно совершенно незаслуженно. Лиз, я виноват. Прости.
Да, зря я речь не репетировал. Даже для меня прозвучало, ну, по-идиотски.
Бесконечное удивление в любимых глазах сбивало с ног.
Она не верит, не знает, к чему это все. И не хочет разбираться.
— Я тебя не очень понимаю. Ни что случилось, ни чего ты от меня все же добиваешься. Мы вроде все моменты с тобой обсудили. Как раньше, так и сейчас я тебе желаю счастья. Все.
Больше не мог выслушивать вот это сухое, ледяное, официальное. Притянул любимую к себе, сжал в объятьях, выдохнул в волосы:
— Ли-и-изочка, малышка. Сладкая моя девочка.
Она вздрогнула и отстранилась, а после вывернулась из рук, буквально убив словами:
— Не надо. Ты меня еще Ангелиной назови.
Как же больно-то, а?
Да, виноват, да, именно я накосячил так, что этот стыд-позор мне будут припоминать не один десяток лет. Но режет сейчас, точно лезвием по горлу не только ее отвращение, но и понимание: а ведь мог же в том болоте сгинуть я с концами.
И сейчас я словно спасал себя из той ямы безумия, в которую провалился с Ангелиной. Каялся от души:
— Лиз, прости, я идиот. Все просрал. Тебя обидел. Всех вокруг впечатлил так, что лучше бы нет. Ты разве не знаешь? Мы с Ангелиной давно расстались. Она уже месяц в Новосибирске. Я сильно виноват перед тобой, моя маленькая. Прости.
Лиза снова отодвинулась и обнять себя не позволила, нахмурившись:
— Ник, я не в курсе, что у вас там происходило и происходит. Наша с тобой история была непонятная, закончилась глупо и больно. Для меня. Все.
— Лиз, все так. Глупо. Я виноват. Но я все понял. Я, правда, сожалею. Малышка, я все исправлю. Дай мне шанс, — просто не мог держаться от нее подальше, поэтому подхватил на руки, обнял, почти умирая от восторга и нежности.
Она. Это она.
А как нежно Лизочка пахла: теплом, домом, мечтой.
И я скорее поспешил обозначить — я понял, я виноват, я исправлюсь:
— Лизочка, девочка моя, любимая моя малышка. Мы все вернем. Поженимся, будем жить, хочешь, в «Равелине»? Нет? Тогда давай на Обводном ремонт сделаю тебе, какой нравится. Если мечтаешь об «Императорской свадьбе» — не вопрос, следующим летом закатим торжество для всей родни и друзей. Все для тебя, моя хорошая, — держал малышку на коленях, гладил, наслаждался каждым касанием к ее нежному телу, и просто не мог успокоиться.
Крепче прижал ее к себе, поцеловал в макушку, шепча:
— Если нравится, пеки пирожные, я не возражаю. Но это не обязательно. Я зарабатываю достаточно, на все твои желания точно хватит. Ты можешь спокойно заниматься домом, милая.
Я на все готов для нее.
А моя любимая глядела на меня с такой болью и тоской, что я хотел в лепешку разбиться, лишь бы ей стало легче.
Лиза вздохнула, криво улыбнулась и встала с качелей со словами, почти убившими меня:
— Все классно. Только поздно.
Что? Она сказала что? Поздно? Как?
Я же…
— Лиз, я люблю тебя! — выдохнул ей в спину.
А она обернулась, мягко улыбаясь:
— Думаю, что ты ошибаешься. Я ведь всегда была милая, домашняя, правильная. Из серии: «мама одобряет», а это важно. Я не являлась для тебя центром вселенной, смыслом, главным человеком в жизни.
Как прикладом по балде получить — зазвенело везде.
Была! Нет, есть! Ты же видишь, Лиза…
— Если бы ты меня любил, то вряд ли привез бы знакомиться с родителями невесту, — Елизавета Руслановна вздохнула, покачала головой.
И ушла.
Дышать стало нечем. Башка гудела. Сердце колотилось в горле.
Надо было бежать, остановить, вернуть.
Она моя…
Выскочил я к дому из сада и налетел на мелких поганцев. Вот не сидится им, соплякам наглючим, у себя на заливе.
— Ты, — только рыкнул, подскочив к Ваньке и от души жахнув с правой.
Ну, да, чему-то их на севере учат: он удачно увернулся, и уже в ответ прилетело мне.
Сцепились. Если бы не заливающая глаза и мозги ярость, я бы работал аккуратнее, четче, ну и соразмерял бы, да… но меня не просто колотило от злости и ужаса, меня еще и накрывало беспомощностью: она ушла от меня к нему. К нему… Ушла, не оглядываясь.
Ну, отделал я Ивана прилично. Не до травмпункта и без швов, но будет сине-фиолетовый ходить пару недель.
Мне почти и не перепало, особенно на контрасте с объяснениями с обоими старшими Ланскими.
Но что я упустил, так это Ванькин мозг и хорошо поставленную речь:
— Ты проиграл. Бесишься, бросаешься на стены. Ты жалок. Все, что у тебя было прекрасного, ты просрал. Сам. А сейчас думаешь: поманил ее пальцем и она, послушной собачонкой, прибежит, подавать тебе тапочки?
Павлов сплюнул кровь, но улыбнулся с полной уверенностью в своем превосходстве:
— Ты как был в детстве неуравновешенным психом, так и остался. Только сейчас ты еще и всякую дрянь в дом тащишь. Ну, что ты можешь ей дать? Ты же даже не знаешь, какую музыку она любит, о чем мечтает, что читает. Ты любишь только чужое восхищение тобой. Как же, Ник же самый-самый. Зачем ты ей?
Как тут было удержаться? Умник нашелся. Взбесил меня еще сильнее, и я бы, может, и ушатал его до больнички, но вмешалась другая сила.
Ланской-Коломенский старший. Злой.
Так что мне прилетело и в ухо, и в корпус.
А когда Рус растащил нас за шкирки, матеря на чем свет стоит, я понял, что как бы ни был мой соперник сейчас повержен физически, но выиграл в споре он.
— Что я могу ей дать? Да, я действительно не знаю, чего она хочет, что любит. Откровенно говоря, я не знаю, чего на самом деле хочу сам. Ну, кроме Лизы.