Глава 11

Соболев

Признаю, я перепсиховал, когда приказал своим парням, которые «пасли» округу, незамедлительно найти нам врача, а лучше гинеколога.

Нет, ну а что я ещё должен был делать — молча наблюдать за тем, как моя жена бьётся в истерике, подвергая нашего ребенка риску преждевременного рождения?

Любовничков сверху, конечно, тут же успокоили, но этого явно было недостаточно… Отослав сообщение Николаю, я не ожидал, что он так быстро исполнит моё указание — но как позднее выяснилось, один из парней просто узнал у портье, где здесь поблизости живёт врач из женской консультации. В небольшом городе все друг друга знали, и, на наше счастье, адрес нужного доктора быстро нашёлся — никуда далеко от гостиницы ехать не пришлось.

В общем, моя охрана продемонстрировала себя с лучшей стороны, одна дама получила за беспокойство и час внеурочной работы месячный оклад с премией, вторая… второй даме, после тщательного осмотра, выдали пачку глицина — и успокоили нас, будущих родителей, что с нашим ребенком полный порядок.

Порядок! Именно это я и хотел услышать от ночного эскулапа.

Если бы ещё всё в порядке было у меня с его матерью. Но тут уж…

Понимая, что я вряд ли сейчас засну в отдельной спальне, а Янка точно не подпустит меня к себе, я сам отвёз доктора домой, на обратном пути завернув в единственный работавший в этом городке бар.

Нет, напиваться мне не хотелось, а вот спустить пар не мешало. Я бы с удовольствием попинал боксёрскую грушу или помахался с кем-то на ринге — но в этой глуши всё было закрыто, то есть выбирать было не из чего.

Только вот бар оказался полупустым, а квасившие там пацаны… нет, я, конечно, мог бы выплеснуть всё, что у меня накопилось на пьяного дальнобоя, который так наотмечался в этом баре, что уже сам не понимал, где находится; или прочистить мозги молодым пацанам, решившим бухнуть на последние деньги…

Только всё это не было бы дракой, это было бы простым избиением, и у меня рука не поднялась кого-то калечить.

А когда пьяный дальнобой ещё и принялся названивать своей бывшей (судя по разговору) жене, требуя, чтобы та завтра же привезла ему в гости дочек, меня вообще перекосило: не просто так этот водила бухал в придорожном гадюшнике.

Впрочем, несмотря на грязь и скупость обстановки, место это мне не казалось сколько-нибудь опасным даже для такого пьяного: молодые пацаны не походили на дерьмо, кормящееся за счёт случайных водил, да и бармен, вместо того, чтобы подливать дальнобою водяру, пытался уговорить его на чай или кофе…

Бросив купюру на стойку бара, я вышел на улицу.

Стояла середина ночи, что в этом крохотном сонном городке означало одну бескрайнюю кромешную темень.

Вдохнув полной грудью ночной морозный воздух, я вдруг подумал о том, что ни капельки не жалею о том, что не выплеснул сегодня свою злость в баре — заварушка не помогла бы справиться с той горечью, которая отравляла мне душу.

Потому что Янка была права.

Я усмехнулся — и полез за сигаретами, которые конфисковал у своего водилы. Артему они пока ни к чему (ему ночью отдыхать надо, а не сигареты смолить), а мне хоть какое-то облегчение.

Закурив сигарету, я остановился возле автомобиля — и посмотрел вверх, на ночное небо.

«Яна права — я всё-таки самая настоящая сволочь».

Зверь.

Да, она права — во мне сидел хищник, который уже давно отвык жить по-человечески.

«Есть ли в этом моя вина?» — я хмыкнул и пожал плечами. — «Понятия не имею».

Возможно, что и есть… только вот такими как я тоже просто так не становятся.

Я не родился с умением перешагивать через людей, не воспитывался с мыслью, что мне всё позволено… Хотя родители матери, конечно, постарались, чтобы я усвоил первое непреложное правило больших связей — не все люди в этом мире ровны.

И второе правило: справедливости не будет, пока ты её сам себе не обеспечишь.

Я усмехнулся, подумав, что это не я был чудовищем — чудовищем была среда, в которой я существовал. Разве я виноват, что в мире больших людей искренности, преданности и честности не бывает.

Разве моя вина в том, что каждая баба, которая до этого встречалась мне на пути, была продажной сукой, которой хотелось только бабок и красивой жизни? Не я сам, не мои чувства и желания — а мой кошелёк, который покупал их пачками.

Хотя…

Затушив сигарету, я поискал урну и не найдя её, кинул окурок прямо в сугроб, подумав при этом, что я не прав: суки, которые окружали меня всю мою сознательную жизнь, с паритетом относились к моим желаниям, наивно полагая, что спустивший баки мужик будет согласен на всё.

Наивные дуры.

Я много раз слышал, как такие «охотницы», достигшие мастерства сэнсэя в минете и анале, учат блядей помоложе, что «борщём мужика не удержишь». Мол, надо быть готовой сосать в любом месте и в любом время, раздвигать ноги по первому требованию, и оставаться при этом его королевой.

Смешно…

Цацки, полученные за королевский отсос, эти самки считают своей победой, в то время как мужики, попользовавшиеся услужливым мясом, даже не запоминают имен своих случайных подружек.

А ведь по сути, каждому из нас, оплачивающих этим шлюхам их хотелки — каждому хотелось нормальную семью.

Не только борщ и минет — но и ласковое объятие после долгого рабочего дня, теплые прикосновения родного человека и тупо заботы. Не ради бабла, бриллиантов и прочей дребедени, а… по велению души.

Я подумал о Яне.

О том, что мне посчастливилось отыскать её — мою неиспорченную, честную девочку. Да, блять, я ловил кайф от того, что она принимала меня за обыкновенного мужика. Что переживала за наш семейный бюджет, пыталась экономить на каких-то мелочах, и даже заворачивала мне с собой обед.

Я вспомнил, как в первый раз увидел эти бутерброды, заботливо завернутые для меня Яной — и долго не мог прийти в себя от той нежности, которая меня всего затопила.

А потом ещё полдня пялился на них в офисе, боясь к ним притрагиваться.

Потому что это казалось слишком… нереально.

И если бы только её сестрица не вмешалась в нашу жизнь.

Хотя, нет, не в сестрице дело.

Сплюнув себе под ноги, я решил, что пора было признаться хотя бы самому себе — у этой суки ничего бы не вышло, если бы я невольно не подыграл ей.

Я всё делал наперекосяк.

Хотел от Янки искренних чувств, а сам обманывал её; требовал от неё преданности нашей семье, а сам трахал случайных шлюх, успокаивая себя тем, что Яна знает о моем ультиматуме. Я ведь тогда всерьез считал, что раз она отказала мне в сексе — значит, я имею право взять это на стороне. Пусть не такой офигенный — но хоть какой-то секс… мужиками ведь целибат блюсти не к лицу.

Идиот!!!

Вместо того, чтобы построить крепкий союз с девочкой, от которой у меня светлело на душе, я делал всё, чтобы разрушить наши отношения, при этом заставляя её быть моей семьей.

Заставить её любить меня, принять меня такого, как я есть…

Я хотел, чтобы она изменилась, не меняясь — и терпела всё, что я ей дам — всё, что мне будет угодно.

А угодно мне было многое… Власть и деньги развращают.

Я криво усмехнулся.

Хотя, возможно, дело не только в безграничных возможностях, которые у меня имелись. Впервые за всю свою уже немаленькую жизнь я подумал о том, что возможно всё дело в… моей семье.

Я никогда не смотрел на историю моих родителей под таким углом, но, если разобраться… именно так поступал мой отец.

Да, ему жутко не повезло с матерью — гулящая, как кошка, она явно не любила отца, иначе бы не стремилась уйти от него, когда карьера отца пошла под гору. Но и сам отец… Кажется, ему вообще были не интересны чувства матери — иначе бы он отпустил её, а не стал вместо этого ломать ей жизнь.

Сев за руль, я завёл мотор и, давая машине прогреться, устало потёр лицо ладонями.

Я буду бесконечно терпелив с Яной. Пусть делает со мной, что хочет — вьет верёвки, использует в качестве водителя и носильщика. Я все вытерплю, дав ей время восстановить доверие ко мне.

Это, конечно, будет долгий и тяжелый процесс.

Ну и пусть.

Главное, что она не избавилась от моего ребенка — она хочет и ждёт нашего общего малыша. А значит, у меня есть ещё надежда, что моя жена однажды раскроет для меня свои объятия.

Яна

Понятия не имею, как Соболев смог найти врача поздно вечером в чужом городе; каким образом он её вызвал и доставил в наш номер за такое короткое время — прошло, кажется, минут тридцать, не больше; но факт оставался фактом: Наталья Ивановна не только осмотрела меня вдоль и поперёк, но ещё и успокоительное выписала.

То есть как выписала — вручила целую пачку под чутким вниманием Соболева. Хотя в его взгляде чуткости было… не многим меньше нуля — он, как матёрый хищник, не мигая, слушал доктора и задавал столько нескончаемых вопросов, что испуганная гинеколог едва смогла от них отбиться.

Поскольку врачу мы наши семейные скелеты представлять не стали, усталая доктор сделала вроде бы логичный вывод, что моя «чрезмерная эмоциональная чувствительность» результат анемии — ну а поскольку все мои лечащие врачи об этом давно в курсе и даже старательно работают над нормализацией моего состояния, то доктор, повернувшись к Соболеву, развела руками и сказала, что может посоветовать нам разве что глицин — от него, мол, вреда всё равно не будет.

Я вспомнила, что мама, когда слышала это название, всегда фыркала — мол, никакого эффекта он не даёт, и вообще, это не лекарство, а одно недоумение, но, тем не менее, я покорно выпила предложенные таблетки.

После этого Соболев авторитарно заявил, чтобы я ложилась спать — а сам отправился провожать доктора домой.

Нет, на самом деле… Этот надменный сноб сам вызывался отвезти доктора назад.

Я была беременной сонной женщиной, поэтому с логикой у меня было туговато… в общем, я почему-то решила, что это такая своеобразная благодарность Соболева врачу — за её заботу о нашем малыше.

Странно, но как только я стала об этом размышлять, гадая, какой же всё-таки выйдет из Соболева отец… меня почти сразу же накрыла сонливость, быстро перешедшая в сон.

Я не просто мягко уснула — я проснулась уже утром, в часов восемь утра, выспавшаяся и бодрая.

При этом, мочевой пузырь, на который давил малыш, естественно, уже стонал о туалете… но вообще, чувствовалось, что всё не так критично. То ли я вчера всю лишнюю жидкость выплакала со слезами, то ли я ночью вставала в туалет — и не помнила об этом, но факт оставался фактом: несмотря на вчерашнюю истерику, я продрыхла всю ночь целиком, а проснувшись, почувствовала себя дико голодной.

К счастью, когда я высунула нос из своей спальни, отказалось, что в гостиной уже накрыт завтрак, а Соболев, попивая кофе, что-то читает на своем планшете.

Увидев меня, супруг поднялся, чтобы … поцеловать меня и нашего малыша.

Я вздрогнула, попыталась отстраниться — но Дима, коротко чмокнув сначала в щеку меня, затем также коротко поцеловав мой живот, уже отстранился — и с непроницаемым выражением лица предложил мне начать завтрак.

— Если ты, конечно, в состоянии завтракать, — с сомнением в голосе протянул он.

Я пожала плечами.

— Пока не рискнём — не узнаем, — честно ответила я, рассматривая, что нам принесли на завтрак.

— Пока не рискнём — не узнаем, — повторил за мной Дима с какой-то странной интонацией в голосе. Затем хмыкнув — как будто в этой фразе содержалась какая-то только ему доступная шутка, он отодвинул для меня стул и быстро сервировал для меня завтрак.

— Ян, только сырники? — нахмурился Соболев, когда я отказалась и от каши, и от омлета с зеленью. — Тебе нужно хорошо питаться.

— Сырники же сытные, — не поняла я, пробуя чай. — Мне хватит.

Соболев скривился, но ничего не ответил, видимо решив, что в этом вопросе всё-таки можно положиться на меня.

А я… я подняла взгляд и увидела его большой бутерброд с ветчиной, маринованными огурчиками, сыром…

Маринованными огурчиками.

Вы когда-нибудь замечали, насколько завлекательны маринованные огурчики в бутербродах? Эти тонкие ломтики зеленых кружочков, наполненные солёным ароматом огуречного лета. Вообще, с этими огурчиками можно даже сладкий чай пить — солёное и сладкое отлично сочетаются друг с другом. И вообще, именно с маринованными огурцами и надо пить сладкий чай. Я ещё раз посмотрела на злосчастный бутерброд Соболева и поджала губы — мои сырники на тарелке сейчас закались чем-то невкусным и даже пресным.

— Яна, — осторожно позвал меня Соболев.

Интересно, а если положить маринованные огурцы на сырники?

Сглотнув слюну, я кивнула, не сразу сообразив, что Соболев только что назвал моё имя.

Его бутерброд всё равно смотрелся куда аппетитнее моих сырников.

— … Яна! — Я очнулась, и перевела взгляд с такого замечательного на вид и очень аппетитного бутерброда на своего супруга.

— Тебе положить сэндвич? — спросил Соболев, кивнув на блюдо, рядом со мной. На синей тарелке действительно лежало несколько похожих бутербродов. Только ни в одном из них не было маринованных огурчиков!

Я подумала о том, что Соболев наверняка не разрешил поварам делать сандвичи с маринованными огурчиками из-за рекомендаций врачей — доктора из клиники вчера предупредили, что мне надо избегать соленьев, дабы не перенапрягать организм.

— Так положить? — тем временем продолжал допытываться Соболев, отложив свой чудесный сэндвич в сторону и пытаясь втюхать мне невкусные бутерброды без маринованных огурцов.

Мне стало себя так жалко!

Нет, ну правда — пожалел для меня какой-то огурец! И ладно бы, были какие-то показания, а то ведь просто рекомендации. И как будто я сама не могла оценить своё состояние, чтобы самой же решить, что мне можно есть, а что — нет.

Я ведь как-то заботилась о себе все эти месяцы — и ничего, не умерла!

Подняв на Соболева полный разочарования взгляд, я не удержалась от того, чтобы не высказать ему в лицо всё, что о нем думаю.

— Если ты думаешь, что сможешь навязывать мне свою волю… — Позорно шмыгая носом, начала я. — Если ты думаешь, что я буду терпеть такое к себе отношение…

— Яна? — Соболев замер, явно испугавшись. — Ян, что случилось?

— Случилось, — кивнула я, чувствуя при этом, что солёные слезы, которые потекли по моему лицу, по вкусу напоминали соленые огурцы, которых меня лишил Соболев. — Случилось!

— Да что случилось-то? — Соболев уже подскочил ко мне, набирая чей-то номер в своём сотовом — я сначала понадеялась, что он каким-то образом понял, чего мне хочется, но потом… потом увидела имя и отчество вчерашнего доктора.

— Дима, со мной всё в порядке, — я робко кивнула на его тарелку. — Я просто хочу твой бутерброд.

Соболев опешил.

Застыл.

Сначала посмотрел на меня, затем на телефон в своей руке, затем снова на меня.

— Что? — спросил он с таким видом, будто он сомневался в своем слухе. — Что ты сказала, Яна?

— Я хочу твой бутерброд, — вздёрнув подбородок, заявила я… шмыгая при этом наворачивающимися слезами. — Он с огурчиками.

Дима кивнул… и осторожно протянул мне свою тарелку.

И знаете что — я всё съела. До крошечки. И чай выпила. И даже затем прикончила один сырник.

И меня ни разу до самого обеда не вытошнило.

Правда, это обстоятельство никак не отразилось на количестве наших остановок — мочевой пузырь по-прежнему требовал частого освобождения, что я и делала на всевозможных остановках.

Правда, сегодня заправки и гостиницы случались не так часто, как хотелось бы — поэтому мне приходилось делать по-маленькому прямо за голыми кустиками, и, о, ужас, в непосредственной близости от Соболева, который отказался отпускать меня в сугробы одну.

— Теперь ты видел всё, — сконфуженно протянула я, когда после очередной такой остановки Дима помогал мне устроиться на сидении.

— Это естественно, Ян, — хмыкнул Соболев, чмокнув меня в лоб. — Ты носишь моего ребенка.

Он обошёл машину сзади, и, усаживаясь на сидение с другой стороны, добавил:

— К твоему сведению, всё будет только тогда, когда я сам приму нашего ребенка.

Я ошарашено уставилась на Соболева.

— Нет, Дима… — я в ужасе замотала головой. — Только через мой труп.

— Не шути так, — рявкнул Соболев недовольно. И тут же, проигнорировав мой пристальный взгляд, кивнул водителю: — Поехали, Артем.

Не знаю, о чем он там себе думал, но я совершенно точно знала, что не разрешу ему присутствовать на родах.

Посмотрев на свой выдающийся живот, я мысленно предупредила об этом малыша: никаких пап во время рождения.

Не хватало мне, чтобы Соболев ещё меня и такой увидел…

Роды — это далеко не чистый процесс. В том смысле, что это, конечно, самое настоящее чудо, которое только может случиться в жизни женщины — появление нового человека. Но при этом, чудо это сопровождалось вполне ощутимыми биологическими процессами.

Подготавливаясь к родам, я прошерстила огромное количество форумов.

У меня не было возможности поговорить с мамой и бабушкой, поэтому я и спасалась как могла. Зато теперь я точно знала, как надо подготовить себя к роддому, и чего ожидать там — до, после и вовремя родов.

А вовремя родов женщина себя не контролирует. Более того, клизма, которую делают будущим роженицам, практически не помогает, поэтому большинство женщин… обделываются прямо в родильном зале.

Это собрался наблюдать Соболев?

Не уж… Пусть остается снаружи. В конце концов, он может как остальные нормальные отцы ходить из угла в угол, ожидая новостей из родового отделения… или может даже прибухнуть с друзьями ради такого случая. Пусть выпьет с Рафом — Валеев, если что, сможет удержать Соболева от необдуманных поступков.

Перед глазами как назло встала злосчастная картинка из воспоминаний: Соболев, Валеев и девицы, ублажавшие их в ночном клубе.

«О, да, Валеев сумеет развлечь Соболева, пока я буду рожать».

С горечью прикрыв на минуту глаза, я решила, что мне должно быть всё равно, где будет находиться Соболев… Главное — чтобы его не было в родильной палате.

Потому что там я вряд ли смогу удержать стену, которой я отгородилась от него. Там я буду не просто обнажённой и обкаканной, но голой с обнаженной душой — а значит, полностью беззащитной перед ним.

И этого-то я как раз не могла допустить.

Нет, я понимала, что Соболев — отец моего малыша, и он ни за что не останется в стороне от происходящего. Но я просто не смогу выдержать его присутствие во время родов — не смогу, и всё!

Вот когда ребенок родится, а меня вымоют и переоденут — тогда, конечно… милости просим в палату.

Но не раньше.

Я повернулась к Диме, чтобы ещё раз сказать ему своё категорическое нет — а оказалось, что Соболев смотрит на меня, не отрывая глаз.

— Я всё сказал, Ян, — хмыкнул этот надменный гад. — И ты меня не переубедишь.