Глава 21

Соболев

В этот день, ровно месяц назад, я узнал, что женщина, которую я люблю — моя жена, мой свет и часть моей души — лучшая её часть, не вытравила из своего тела моё семя, не убила моего ребенка — а живя во одиночестве в Москве, готовилась стать матерью.

Целый месяц сдерживаемого счастья, постепенного привыкания и медленного сближения.

Я решил, что сегодня неплохой вечер, чтобы отметить Янкин первый месяц дома — и позвал всех на вечерний хоккей, к тому же погода позволяла.

Пока наши лучшие половины грелись под одеялами у обогревателей, мы, как малолетние придурки носились по льду, пытаясь различными финтами заслужить внимание той, которая согревала нам сердце: Раф красовался перед Оксаной, я выделывался перед Янкой… и даже Ахмад, попав под всеобщее помешательство, нарезал круги вокруг Тамары — хотя и понимал, что такая девочка-огонёк ему не по зубам. Впрочем, ничего серьезного между ними быть не могло, поэтому я с улыбкой наблюдал за потугами Хамидова. Да что там, даже Аарон, невесть как забравшись на коньки, кокетничал со своей Валентиной, а та, как всегда, не сводила с него глаз.

И всё же, мне пришлось сделать вид, что я не заметил очередной передачи, и дать Валееву-младшему и Астахову-младшему забить свой первый гол на двоих. Мальчишки кинулись сразу же обниматься к своим отцам, а я, поймав счастливую улыбку Яны, коварно ухмыляясь, отправился получить причитающуюся мне награду из губ жены — я честно заслужил этот поцелуй!

Янка, поняв мои намерения, не опустила голову и не поджала губы — нет, моя жена поцеловала меня при всем честном мире, нисколько этого не стесняясь.

И она улыбалась при этом.

Лыбилась и сияла как новогодняя ёлка.

— Не замёрзла? — спросил я, нехотя отрываясь от своей девочки. Яна мотнула головой, но я всё же решил проверить её ноги. Кинув клюшку с перчатками на снег, залез рукой под одеяло, пальцами проверяя температуру её ног.

— Да теплые, Дим, — смутилась Янка. — Тепло мне.

Она сидела на стуле обмотанная толстым пледом, в длинном пуховике, в шапке, капюшоне и накрытая сверху шарфом… но я всё равно тревожился за неё.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, любуясь своей румяной девочкой.

— Как долго меня здесь не было? — спросила в свою очередь Яна, кивнув в сторону Валеева-младшего. Сын Рафа в этот момент, верхом на родителе, мчался к своей приемной матери. — Валентина Васильевна сказала, что этот мальчик — сынишка Рафаэля, а девушка — его жена.

— Ага, — кивнул я, ухмыляясь. — Всё так.

— Но… — Янка покосилась на меня. — Как…он же… я имею в виду…

Я снова ухмыльнулся и пользуясь растерянностью своей красавицы, наклонился, чтобы снова её поцеловать.

— Дмитрий Александрович, — услышал я язвительный голос нашего рефери — Астахова. — Без вас не начинаем.

С неохотой оторвавшись от вкусных губ Янки, я с нежностью провел пальцем по её щеке.

— Не скучай тут, ладно?

— Да разве тут можно заскучать? — спросила, улыбаясь, моя девочка.

— Дмитрий Александрович, — противно протянул Астахов.

— Ладно, Дим, — заглядывая мне за спину, вздохнула Яна. — Иди… тебя ждут.

Подхватив со снега клюшку и перчатки, я вернулся на лёд под добродушное хмыканье Хамидова.

— Для медового месяца либо поздновато, либо рановато, — заметил Ахмад под одобряющее улюлюканье Астахова.

— Не завидуйте, неудачники, — фыркнул я, направляясь к центру площадки.

Через минуту мы с Хамидовым разыграли шайбу — вбрасывание, естественно, я выиграл, передав шайбу Артуру.

Ахмад тут же бросился вперед, пытаясь задержать одного из моих нападающих.

Наивный.

Яна

Дима считал, что я мало нахожусь на свежем воздухе.

Что нам непременно надо больше гулять— а когда мы выходили пройтись, тут же начинал маниакально переживать из-за того, что я недостаточно тепло одета.

В общем, ничего за месяц моего пребывания в родном городе не изменилось.

Кроме того, что за это время я немного пообвыклась, немного поосвоилась.

И немного осмелела.

Дима сдержал слово — и кроме того единственного раза, когда он случайно заснул у меня в спальне, больше в моей кровати не оказывался… если только я сама его не приглашала.

А такое случалось всё чаще.

Не знаю, как это точно объяснить, но я как будто душой чувствовала его нужду в нас — и в малыше, которого я носила.

Я на секунду закрыла глаза, боясь вспоминать наше прошлое — слишком болезненные воспоминания, слишком тяжелые мысли. Это прошлое касалось только меня — только нас с Димой, а вовсе не ребёнка, для которого Соболев очень скоро станет самым важным человеком в жизни.

И как бы я не мечтала стать скорее матерью, как бы я не ждала своего малыша, я не могла отказать Диме в любви его собственного ещё нерожденного чуда — а потому заранее настраивала себя на то, что Соболев всегда будет присутствовать в нашей жизни, хочется мне того или нет.

Впрочем… опять вру. Мне хотелось, чтобы он присутствовал в нашей жизни. Не из-за того, что с момента возвращения в родной город моя собственная жизнь стала куда легче и комфортней; не из-за того, что мне теперь было не надо переживать о будущем своего малыша — ведь я точно знала, что Соболев сделает всё возможное и невозможное, чтобы с ним или с ней всё было хорошо.

Я… я сама нуждалась в его присутствии. Не знаю, как точно это объяснить… сейчас, когда до родов осталось всего несколько недель, я всё сильнее ощущала не только связь с малышом, но и связь с его отцом — глубоко интимную, непонятную связь, которая была недоступна для всех остальных.

Нет, я очень хорошо проводила время с Тамарой, сносно посещала свою маму и бабушку, но ни подружка, ни родные не могли оценить в полной мере того чуда, которое со мной случилось. Мы с Димой вместе сотворили целую жизнь — и очень скоро эта жизнь отделится от меня и самостоятельно войдёт в этот мир.

Это было… непередаваемо.

Вечерами я часто садилась у себя в комнате и просто ждала, когда малыш начнёт «буянить», чтобы почувствовать его — и рассказывать ему о том, как мы его все ждем.

В такие моменты Соболев часто находился рядом со мной — ему тоже было необходимо трогать мой живот, чувствовать нашего малыша — и его (или её) смелые удары.

Честно говоря, я думала, что после некоторого времени он станет сдержанней, в конце концов примет мою беременность как естественный природный процесс, но нет — Соболев и теперь восхищался ударами малыша, считая, что это такое своеобразное общение нашего «смекалистого отпрыска».

— Общение через перестукивание? — уточнила я, улыбнувшись.

— Ага, — кивнул Соболев, прижимаясь лицом к моему животу. — Говорю же, смекалистый у нас малыш. Понимает, что по-другому мы его пока не услышим.

В общем, если уж говорить совсем честно, то и мне тоже было приятно разделить чудо беременности с кем-то родным — с кем, кто понимал меня. Прожив практически всю свою беременность одиночестве, сейчас я чувствовала облегчение от того, что теперь я была не одна.

— Тома, послушай совета опытной женщины, — услышала я как будто издалека голос Валентины Васильевны. — Этот Хамидов не для тебя.

— Валентина Васильевна, — хихикнула Тамара. — Что вы такое говорите!

— Что думаю, — серьезным тоном ответила женщина. — Он не для тебя, девочка.

— Ахмад просто дурачится, — услышала я язвительный тон Ксении, жены такого же язвительного Астахова. Меня эта пара всегда дико раздражала. — Для него такие простушки на один зуб — раздавит и пройдет мимо.

Я тряхнула головой, отгоняя свои философские мысли в сторону и силясь понять, что происходит. Но пока я только думала, как выступить в защиту своей подружки, в разговор встряла девушка, которая вроде бы оказалась женой Рафа.

— Никто не дурачится с такой нежностью во взгляде, — заявила супруга Рафаэля, взяв Тамару под локоток и уводя подальше от Ксении. — Возможно, наши мужчины напоминают хищников, готовых растерзать каждого, но мы-то знаем, что за закрытыми дверьми дома — это заботливые мужья и не менее заботливые отцы.

Счастливая в своём заблуждении, она подошла к самовару, чтобы налить себе чаю. Мы с Валентиной Васильевной понимающе переглянулись — и промолчали.

Единственная, кто не выдержала, это Астахова — фыркнув, Ксения вытащила из шубки телефон и ушла в дом, оставив своего играющего на льду сынишку без внимания. Конечно, Глеб находился на площадке с отцом и ничего страшного в этом не было, но я видела, каким тоскливым взглядом проводил мальчик свою мать — и с какой болью он смотрел на жену Рафа, которая, быстро отпив немного теплого чая, продолжила громко «болеть» за своих парней.

— Яна, я хотела вас познакомить, — сказала вдруг Мурчина, кивнув в сторону этой девушки. — Это жена Рафаэля, Оксана. А на площадке их сын — Рома.

Указав на меня взглядом, Валентина Васильевна сообщила уже Оксане: — Оксана, это Яна Владимировна, жена Дмитрия Александровича.

— Просто Яна, — быстро пробормотала я, ужаснувшись тому, как формально прозвучало моё имя.

— Приятно познакомиться, — улыбнулась Оксана, отсалютовав мне стаканчиком с чаем. — Простите, мы немного опоздали. Парни собрались вовремя, а я заспала…

Она кивнула на мой живот.

— Кажется, через полгода я буду в вашем положении.

— Да ты что, — всплеснула руками Валентина Васильевна. — Ксана, ты беременна, да?

— Ага, — кивнула девушка, и так разулыбалась, что мне стало больно от её счастья.

К счастью, в этот момент кто-то из игроков забил гол и «болельщики» взвились громкими криками и аплодисментами.

— А кто забил? — спросила я, захлопав вместе со всеми.

— Наши, — радостно закричала Оксана, громко скандируя: Ва-лее-вы! Ва-лее-вы!

Не знаю, как во всем этот гомоне Раф смог услышать свою жену, но он её как-то услышал — и подъехав к самому краю площадки, почти в два шага оказался рядом с нами.

Оказывается, до этого момента я ещё не видела Рафаэля-человека.

Нет, он мне казался… чуть более человечным, чем Соболев, однако и он всегда был хищником, просто куда гибче и мягче своего босса.

Но сейчас, держа в объятиях свою жену, Раф как будто светился изнутри. В нем не было ничего хищного, ничего злого — это был просто очень счастливый, влюбленный мужчина.

Который незаметно для всех остальных положил ладонь на плоский ещё живот своей жены.

Я закрыла глаза, чувствуя, не могу выдержать столько чужого счастья.

Почему у нас с Димой всё было не так? Почему Соболев сломал то прекрасное, что выросло между нами, почему уничтожил наше счастье — и обрёк меня на одинокую, полную страхов, беременность?

Весь оставшийся вечер я чувствовала себя разбитой. Мурчина несколько раз подходила ко мне поговорить насчет Тамары, но лично я не думала, что моя подружка на самом деле испытывает какие-то чувства к этому Хамидову. Тома просто дружелюбная, веселая девушка — и ничего больше. По крайней мере, я так думала до того самого момента, пока Валентина Васильевна не указала мне на парочку, притаившуюся в темноте, за огромным сугробом — моя подружка беззастенчиво целовала эту хмурую громадину с перебитым носом.

— Про него ходят нехорошие слухи, — тихо пояснила мне Валентина Васильевна. — Я не понимаю, почему он допускает играться с хорошей девочкой — обычно у них хватает ума не ломать невинные жизни, но … — Она замолчала, не договорив. — Мой долг — предупредить.

— Спасибо, Валентина Васильевна, — кивнула я, пообещав, что поговорю обо всём с Тамарой. — Я предупрежу её на всякий случай.

Соболев

На следующее утро, донеся Янку на руках до кухни, я поинтересовался, как у неё настроение.

Её подружка её спала, в доме, кроме нас больше никого не было — и, наверное, поэтому Яна не спешила мне отвечать.

Подняв на меня тяжелый взгляд, моя девочка молча вздохнула.

— Так что, Ян? — спросил я, заваривая ей чай. — Не выспалась? Устала? Плохо себя чувствуешь?

Моя девочка кивнула, заставив меня похолодеть от ужаса. Я уже было приготовился броситься к ней к врачу, когда Янка, вздохнув, всё же протянула.

— Рафаэль, кажется, очень счастлив с Оксаной, да? — спросила она как будто совершенно бессвязно.

— Причем здесь Раф, — поморщился я. — У тебя что-то болит? Тебя тошнит… или?

Я застыл, не понимая, почему моя жена снова замотала головой.

— Понимаешь, он счастлив, она счастлива. И они ждут малыша. — Яна подняла на меня взгляд, полный слёз. — Ты знал об этом?

Я коротко кивнул, всё ещё не понимая, о чем речь.

— Я вчера позавидовала ей, — заплакала вдруг Янка. — Потому что у неё будет то, чего не было у меня. Они этого малыша вдвоём ждут — с самого первого дня, как узнали!

У меня остановилось дыхание. Я понял, о чем она сейчас говорила — о чем горевала.

— Яна, девочка моя… — Преодолев всю кухню за пару шагов, я присел на колени возле своей рыдающей жены, из которой внезапно хлынул поток слез и слов.

Рыдая, она рассказывала мне обо всём, через что ей пришлось пройти — как она не могла спать, не могла есть; как она страдала, боялась и не хотела жить; как заставляла себя жить ради ребенка, заставляла себя не думать обо мне — и каждый день старательно вытравливала меня из своей памяти.

Это была как исповедь… только исповеди, обычно, говорят перед священником грешники, а у нас всё было наоборот: боль Яне причинил я, а выворачивала сейчас душу как раз моя девочка.

— Яна, тшшш, — взяв её ладони в свои, я потянулся к ней, чтобы губами осушить её слезы. И пусть это выглядело слащаво, но я хотел, чтобы она почувствовала мою заботу, моё внимание… мою любовь.

Не помню как, но я тоже начал рассказывать.

Не все конечно — я ведь был как раз тем самым грешником, который боится быть изгнанным за свои грехи из храма вовеки веков.

Не знаю, чего в этом было больше — трусости ли, хитрости или на самом деле обыкновенного страха остаться без Яны, но я не стал упоминать других женщин. Мужчины к сексу относятся иначе…

Нет, я уже понимал, что Янка всё ещё любит меня — не плакала бы она сейчас так навзрыд, если бы не любила, и, возможно, она даже поймет, если я ей расскажу всё… но рисковать я не хотел. Хватит и того, что она уже испытала.

Яна

— Ян, я не очень умею говорить о чувствах, — сжимая мои пальцы, произнес Соболев чуть нервно. — Не научили… нужды не было.

Он тряхнул головой, как будто пытаясь отогнать от себя эти мысли.

— Мужик должен действовать, а не лясы точить, — криво усмехнулся он, продолжая стискивать мои ладони. — Мне кажется, я могу сделать для тебя всё, что угодно: построить дворец или целую империю… Если захочешь, могу даже сгонять на Луну — говорят, что это романтично… вложусь в космическую программу и напрошусь в космос вместе с профессионалами. Я могу всю жизнь делами доказывать, как сильно ты мне нужна — могу покупать и строить, могу ограждать тебя от всего плохого и дарить тебе только прекрасное…Но только подобрать слова, так, чтобы они тебя убедили, я не смогу.

Он поднёс мои пальцы к своим губам и перецеловал каждый мой палец.

— Если тебе хочется жить в Москве — давай переедем туда, начнем всё сначала. Я обещаю тебе — у тебя будет всё… Я выстрою отличный дом в хорошем месте — чтобы и ребенку было комфортно, и нам. Пригласим каких-нибудь популярных дизайнеров…Хочешь? — выждав какое-то время, с надеждой просил Дима.

Я покачала головой.

— Не-ет.

— Янка, — тяжело вздохнул Соболев.

— Понимаешь, это конечно прописные истины, но это одновременно и правда… — облизав солёные губы, я не смогла сдержать грустной улыбки. — Не в деньгах счастье… Нет, правда, — поспешила добавить я, испугавшись, что через секунду увижу на лице Соболева насмешливую усмешку. — Конечно, никто не спорит, что лучше жить в собственном доме, чем в коммуналке; есть дорогую рыбу без красителей, а не что-то странное, напичканное химикатами. — Я кивнула на блюдо с бутербродами. — Я это всё понимаю… и я благодарна тебе в том, что я могу не думать сейчас об подобных вещах.

— Яна, это пустяки, — фыркнул Соболев.

— Не пустяки, — покачала я головой. — Но, Дим, мне этого не достаточно.

Облизнув губы, я неловко улыбнулась.

— Ты знаешь, какая я, откуда я родом. Я не разбираюсь в брендах, не кайфую от золота… И дворец мне тем более не нужен. Я даже наоборот, дико боюсь этих самых дворцов.

Освободив одну руку, я быстро смахнула с лица слезы и как-то с трудом сумела объяснить:

— У нас до Нового Года в Москве на кухне висел календарь. Знаешь, такой большой, который на стену крепится как плакат… — Сглотнув, я продолжила. — Его откуда-то Тома притащила — чтобы украсить нашу нищету.

— Ян…

Я замотала головой.

— Календарь был красивым, Дим. С Тадж-Махалом на фотографии — величественным дворцом в Индии.

— Там очень красиво, — быстро согласился со мной Соболев. — Мы можем отдохнуть там сразу, как ты восстановишься после родов.

— … все знают, что Тадж-Махал — это дворец, который индийский шах построил в честь своей жены после её смерти. Но знаешь что, — я попыталась улыбнуться, но слезы снова застилали мне глаза. — Мы с девчонками как-то почитали про шаха и его жену в интернете.

— Она была его любимой женой.

— Она была его второй женой, — поправила я Соболева. — А всего у него было целых шесть жён и какое-то немереное количество наложниц.

— Он был заложником своего времени, — не сдавался Дима. — Ян, я не понимаю, причем…

Я хрипло рассмеялась.

— Правда, не понимаешь? Этот шах — который заложник… ему было легче воздвигнуть величественный и самый дорогой дворец в мире в честь своей мёртвой уже жены, чем просто быть ей хорошим мужем. Это так по-мужски…

— Янк, ты не права. В то время, в тех странах так жили — гаремы, многоженство. Наверняка в семье этой жены….

— Неправда! — возмутилась я. — Её отец был женат только на одной женщине, её дед был женат только на одной женщине.

— Уверен, что ни один из них не был падишахом, — ввернул своё Соболев.

— А я уверена, что несмотря на все чувства, которые она испытывала к своему мужу, она не могла быть абсолютно счастлива, зная, что он не совсем её.

— Ян, но…

— Я пыталась представить, что могла чувствовать женщина, когда её любимый мужчина проводил ночь с другой женщиной. И не с одной. Когда она слышала, что у тех, других, тоже рождаются дети — и как она, наверное, выискивала во внешности этих детей черты мужчины, которого она любила.

— Яна… — протянул Соболев таким жалостливым тоном, что я сразу почувствовала себя дурочкой.

— Я, наверное, люблю тебя, Дим… — я грустно усмехнулась. — Но я люблю не всесильного Соболева, который может легко купить человека и сделать ему очень больно… Я люблю своего Диму, в котором я видела удивительную смесь доброты, внимательности и такта.

Темные, как штормовое море, глаза как будто впечатавшись в моё лицо, не отрываясь, смотрели мне прямо в душу.

— Но мне кажется, что одной любви бывает иногда недостаточно… либо это любовь такая — не качественная, — я снова усмехнулась. — От зверя, который сделал мне дико больно, я убежала в другой город.

Помолчав с минуту, я зачем-то добавила:

— А сегодня я плакала, потому что тот, другой Дима — Дима, которого я люблю, не был со мной с самого начала беременности.

Я взяла его руку и приложила к своему животу.

— Ты не покупал мне тесты, чтобы удостовериться, не показалась ли нам эта беременность; ты не ходил со мной на первое УЗИ, ты не прикладывал свою руку на мой живот в то время, когда там наш малыш был ещё размером с горошинку.

Отпустив ладонь Соболева, я прорыдала:

— Знаешь, я могу простить то, как ты дал мне этого ребенка… но остального простить не могу. Ты знал, что я ничего не могу против тебя, ты вынудил меня сбежать, ты …

— Я знаю, Ян, — кивнул Соболев, так и не отведя взгляда в сторону. — Ты не скажешь мне ничего нового, потом что именно это я много раз говорил сам себе. Когда ты сбежала — когда Раф принес мне справку о прерывании беременности, я умер, Ян. Понял, что уже никогда ничего не верну, никогда не смогу ничего поменять… я потерял тебя, потерял нашего ребенка — и мне просто просто не было смысла дальше жить.

Соболев криво усмехнулся — и я с ужасом заметила, что его глаза заблестели от скопившихся в них слез.

— Ян, я ведь точно знал, что своими… своими собственными руками я убил не только нашего ребенка, я убил тебя — потому что живая ты никогда бы не сделала аборта, никогда бы не избавилась от нашего малыша.

Он сжал мои ладони, не обращая никакого внимания на слезы, которые теперь совершенно точно сверкали у него в глазах.

— Я тогда и сам умер, Ян, — ровным тоном признался Дима. — Когда понял, что сломал тебя — заставил тебя сломать свою жизнь, то и моя жизнь словно переломалась. Понимаешь, я оказался таким же одержимым, как мой отец… Это я всё испортил.

Я кивнула, соглашаясь с Димой касательно его последней фразы.

— И что мы будем теперь делать? — спросила я после долгой паузы.

— У нас будет ребенок, — заявил Соболев, положив руку мне на живот. Он улыбнулся и зачем-то прижался к моему животу уже лицом.

— Знаешь, когда я обратно ожил? — внезапно спросил Дима, поднимая голову вверх. Я на всякий случай отрицательно пожала плечами, что мол, нет, не знаю. — Когда я почувствовал шевеление в твоем теле.

Соболев широко и счастливо мне улыбнулся, мгновенно превратившись в моего того-самого Диму:

— Там стучало моё ожившее сердце.

В его взгляде в этот момент было столько счастья, что я, естественно не удержалась — и разревелась, не в силах спокойно переварить красивые слова Соболева.

Но мне было это простительно — всё таки беременная женщина. А беременные не всегда отдают себе отчёт.

И…

Если бы Соболев услышал сейчас мои мысли, то он обязательно бы согласился с этим утверждением, потому что подождав для проформы несколько минут, мой супруг как-то по особенному, понимающе улыбнулся, а затем взял меня на руки.

— Янка, не плачь, — миролюбиво протянул Соболев. — Всё у нас будет хорошо. Вот увидишь — отлично всё будет.

Я шмыгнула носом, прижавшись к его груди, а Дима в это время, поцеловав мою макушку, принялся качать меня в своих объятиях, как маленькую.

Успокаивал — как мог, конечно.

И, если честно, у него это получалось… Находясь в его объятиях, я только и думала о том, что мы, возможно, не будем счастливы, как Валеевы.

Но мы совершенно точно будем счастливы по другому.

По своему.