Глава 22

Соболев

Целую неделю я хожу вокруг Янки на цыпочках, боясь спугнуть то невесомое чувство счастья, которое накрыло нас после того долгого разговора на кухне. Все как будто осталось по-прежнему — но в то же время поменялось, навсегда изменив нас.

Не буду врать, что это было просто. Не было.

Я снова почувствовал себя мразью, конченным ублюдком — и убийцей, убившем то чудо, которое мне с помощью какого-то необыкновенного везения, повезло встретить в этой жизни.

Дерьмое чувство, надо признать. Хотелось как можно быстрее забыть о нем раз и навсегда, и которое, одновременно с этим, необходимо было помнить до конца жизни.

Каждый день, каждую минуту…

Не знаю, кто вымолил для меня этот второй шанс, но я пообещал себе, что не потрачу его впустую — моя девочка будет счастлива со мной — в своем родном городе, со своими родными и близкими.

Будет счастлива — я позабочусь об этом.

Улыбаясь, я вошёл в детскую — Яна, стоя возле детской кроватки, водила руками по мягкому бортику.

— Этот мобиль нам подарила Тамара, — кивнув на лимонные и голубые звёздочки, привязанные к крутящемуся диску, с гордостью сообщила мне Янка. — Красивый, да?

— Красивый, — тут же согласился я, отстранёно подумав о том, что эта девчонка, которая у нас гостит, судя по всему, тоже из настоящих… не пластиковая мукла, мечтающая забраться в кошелек мужика через его штаны. Такие любят прежде всего себя, а эта, даже находясь сейчас без работы, купила совсем недешёвую вещь, чтобы отблагодарить подругу.

«Если Ахмад всё-таки решит, наконец, остепениться… от этого выиграют все, и мы с Янкой в первую очередь», — цинично подумал я, осторожно подойдя к своей жене и ласково обняв её за располневшую талию. — «Для счастливой семьи нам нужны друзья, а Яне — подруги. Настоящие подруги, с которыми можно обсудить сугубо личные проблемы…»

Почувствовав прикосновение моей руки, Янка вздрогнула, но не отстранилась — и я посчитал это за победу. С каждым днем моя девочка всё больше и больше мне доверяла… и я собирался сделать так, чтобы она больше никогда не потеряла это доверие.

— А игрушка там зачем? — спросил я, чтобы заполнить возникшую между нами неловкую паузу.

— Такая игрушка? — Яна недоуменно покосилась на меня. Я кивнул на большого плюшевого медведя, который сейчас занимал место у изголовья кроватки.

— А, Миша… Он кроватку стережёт, — как ни в чем не бывало, ответила Янка.

Я кивнул. Конечно же, что такого — плюшевая игрушка стережет детскую кроватку в доме, где и без того куча охраны. И когда это Яна начала давать имена игрушкам?

Я мысленно ухмыльнулся, подумав, что это, очевидно, одна из тех беременных вещей, о которых я ещё не слышал.

Я подумал, что надо будет спросить об этом у нашего волшебного психолога… Или попытать Галину Кирилловну — судя по тому, как часто они переговаривались с Яной, наша домработница должна быть в курсе каждой мелочи. Надеюсь, Галина Кирилловна обязательно сжалится над своим боссом и расскажет мне обо всём без утайки.

К счастью, Янка раскололась сама.

— Это есть такая примета, — пояснила моя девочка, трогая мишку за лапу. — Чтобы роды … и всё остальное прошли хорошо, нельзя чтобы кроватка, которую подготовили для малыша, стояла пустой. Поэтому обычно кладут какую-нибудь игрушку — ну, вроде как сторожить.

Улыбаясь, я пожал медведю вторую лапу.

— Ян, я тут хотел тебя спросить… Как ты отнесешься к ужину вне дома?

— Ты хочешь поужинать в ресторане? — спросила Яна. — Или это какое-то мероприятие?

— Нет, — покачал я головой, озвучивая своей жене то же самое, что недавно озвучил своему пресс-секретарю: — Никаких мероприятий до родов.

— Тогда что? — подняла на меня вопросительный взгляд Яна.

— Честно признаюсь, пытаюсь устроить тебе романтический сюрприз, — пожал я плечами. Янка замерла — и осторожно стрельнула в меня глазками.

— Романтический?

— Эй, — обиделся я. — Я ведь не безнадежен.

— Знаю, — кивнула моя девочка. И тоном, куда тише добавила: — … и помню.

Я мысленно улыбнулся, совершенно точно понимая, что мой сюрприз ей обязательно понравится.

— Сможешь собраться за полчаса? — спросил я, прикинув, как быстро мы доедем до моего «сюрприза». — Одень что-нибудь удобное… как домашнее.

— Я только предупрежу Тамару, — кивнула Яна, мягко высвобождаясь из моих объятий.

Яна

Когда Дима сказал, что меня ждёт сюрприз, я ожидала чего угодно: дорогого ресторана, закрытого на спецобслуживание; ужина в новом небоскребе или наоборот, в каких-нибудь старинных палатах, которые до сих пор сохранились в нашем городе. Но я не ожидала, что он привезет нас в обыкновенный рабочий район, к обыкновенной панельной многоэтажке.

Впрочем… здесь не было ничего обыкновенного.

Увидев хорошо знакомый подъезд, я судорожно вздохнула — и расплакалась, вспоминая тот самый день, точнее вечер, когда я впервые решила остаться у Димы с ночёвкой.

Вспомнила, как мне было страшно, как неловко…

— Я думал тогда, что сойду с ума от счастья, — прошептал мне на ухо Соболев. — Я на полном серьёзе продумывал варианты, как сделать так, чтобы остаться здесь жить навсегда.

Покосившись на Диму, я недоверчиво покачала головой.

— Нет.

— Ага, — кивнул он, немного возмущенно. — Ты мне не веришь?

— Нет, — рассмеялась я. А в этот время мой муж, проведя пальцем по кончику моего носа, улыбнулся… и быстро вышел из автомобиля, чтобы уже через минуту помочь выйти из него мне самой.

Мы вошли в подъезд, поднялись на наш этаж… в квартире всё было почти по-прежнему.

«Почти».

Несмотря на то, что обои были вроде бы те же самые, и мебель стояла очень похожая, всё же имелись какие-то неуловимые изменения…

— Тут делали ремонт? — спросила я, пока Соболев снимал с меня пуховик. Несмотря на то, что Дима требовал оставить обувь на месте, я не смогла заставить себя войти в комнату в ботинках с налипшим на них снегом, а потому мы всё-таки разулись. Вдвоём.

— А вешалка очень похожа на ту, которая была у нас.

— У меня оказалось много фотографий из этой квартиры, — пожал плечами Дима. — Это было совсем нетрудно.

И только после этой его фразы до меня дошло, что ремонт делали вовсе не для того, чтобы обновить… наоборот, всё вернули назад — так, как это было при нас.

Я почувствовала, что мне больно дышать… меня душили невыплаканные, стоящие сейчас где-то внутри, горячие слезы.

— Помнишь, обычно мы ели на кухне, — тем временем протянул Соболев.

Я кивнула, припомнив наши тихие счастливые завтраки, когда нам не хотелось подниматься с дивана, но мы это всё-таки делали и, нехотя плетясь на кухню, уже с самого утра планировали, что будем делать после работы.

А вечерами… мне и сейчас казалось, что забери у меня тогда весь мир — всё что меня окружало, до единой вещи, до единой эмоции — я бы тогда этого даже не почувствовала. Потому что Дима был для меня всем. Моим миром, моим сердцем, моей душой…

— Но поскольку сейчас моя жена беременная, — тем временем улыбнулся Соболев, — То ужинать мы будем в комнате.

И он повёл меня в ту самую комнату, которая была нашим первым — и единственным настоящим домом.

Я увидела хорошо знакомые обои, старую люстру на ножке и большие часы, блестящие в сейчас электрическом свете — когда-то такие такие настенные часы в виде ручных были очень популярны, но теперь остались в большинстве своём только в квартирах, которые сдавали.

Как раз под часами стояли велюровые кресла и столик с потрескавшейся поверхностью.

— Столик наш, — гордо объявил Соболев. — Оригинальный.

Этот самый столик был сейчас заставлен вычурными тарелками из тонкого костяного фарфора, которые плохо, если не сказать ужасно, сочетались с этой вроде бы новой, но уже обветшалой обстановкой.

— Сядешь сюда? — предложил Соболев, указав мне в сторону дивана. И тут же, как только я кивнула, помог мне усесться на место.

А устроившись, я огляделась по сторонам.

Странные ощущения. Тоска, ностальгия — здесь я была так счастлива… мы были так счастливы. И всё равно… что-то уже исчезло, поменялось.

Соболев тем временем налил мне воды в тонкий бокал и торжественно предложил начать ужин.

Это было… странно.

Ресторанная еда была изумительна — я действительно наслаждалась каждым блюдом, которые заказал Соболев. И это ещё больше не вязалось с той обстановкой, в которой мы находились — обычно, здесь мы готовили простые блюда… да и тонких фарфоровых тарелок в этой квартире не было.

— Ян, — обеспокоенно спросил Дима. — Тебе не нравится?

Я пожала плечами.

Мы сидели в полной тишине, лишь часы на стене, притворяясь ручными часами- переростком, громко тикали, пытаясь разогнать эту звенящую тишину вокруг нас.

— А тебе? — спросила я после долгой паузы.

Соболев пожал плечами. Точь в точь как я пару минут назад.

— Я не привязан к вещам, — спокойно протянул он, поймав мой взгляд. Улыбнувшись (скорее всего своими воспоминаниям — это чувствовалось по тому, как изменился его взгляд), Соболев добавил:

— Хотя мне это место тоже дорого, потому что здесь мы были счастливы. — Он обвёл взглядом комнату. — Здесь ты любила меня.

— Здесь я думала, что буду любить тебя всю жизнь, — грустно кивнула я и зачем-то повторила. — Всю свою жизнь.

Взгляд Соболева снова изменился, став ощутимо тяжелым.

— Мои чувства к тебе не изменились, Ян, — произнес он, в то время как желваки на его лице давали понять, насколько ему сложно об этом говорить. — Я понимаю, что наше прошлое не всегда было радужным и счастливым, но я обещаю — я положу всю свою жизнь на то, чтобы вернуть всё назад.

Будучи не в состоянии ответить, я просто кивнула, думая в это же время о том, что я бы …

Я оглядела комнату, в которой мы находились, и совершенно точно это поняла:

Я не хотела бы возвращаться назад.

Я выросла из этого. Да и мой Дима всё таки оказался не тем парнем, с кем я начинала встречаться.

Я встретилась глазами с Соболевым, который пристально, как хищник, наблюдал сейчас за мной.

Было бы глупо не понять, что всё это он сделал ради меня — даже, вон, с ремонтом заморочился, чтобы вернуть этой квартире тот, прошлый вид.

В этот момент я почему-то вспомнила все мельчайшие детали нашего недавнего возвращения в родной город — Димину заботу, когда именно он заготавливал в дорогу мелочи, которые помогали мне от токсикоза; его терпение, когда я психовала или требовала подсадить к нам в салон непонятную девицу; даже его собственные психи — когда я забывала надеть шапку.

Он и раньше меня любил — но по злому, жестоко. Как дикий зверь, который заигравшись, не понимает, что своими когтями и клыками он причиняет боль человеку.

Этот Дима…

Я подумала о его откровении — о том, что он недавно сказал мне на кухне.

Что он умер — и вернулся к жизни только почувствовав нашего малыша.

Я прикусила губу, подумав, что… да, я верю ему.

Он изменился… Но я не знала ещё настолько.

Впрочем…

«А что я, собственно, теряю?» — подумала я, чувствуя, как мою правую ладонь накрывает тяжелая мужская рука. — «В конце концов, я в любом случае буду жить в его доме и воспитывать его ребенка. Чем я рискую? Что потеряю, кроме своего сердца?»

На одной чаше весов — осторожная безопасность и одиночество; на другой — счастливая семья.

Я закрыла глаза, чувствуя, что слезы заливают мне лицо.

Обманывать я себя так и не научилась. Не было тут никакого компромисса, не было и практичного расчета. Я люблю его — я с первого взгляда полюбила этого мужчину: его гордый профиль, жесткие скулы, строгий взгляд — этот хищник, который больше всего напоминал льва, обладал странными «морскими» глазами — и цвет их менялся так же часто, как меняется цвет моря в зависимости от погоды: вода во время шторма обыкновенно темного, почти черного цвета; в холодное время она серо-зеленая, тусклая, и почти сверкающая-изумрудная в солнечный погожий день.

Таким был мой Дима…

— Ян, всё хорошо? — обеспокоенно позвал меня голос мужа. Я кивнула и даже улыбнулась, всё ещё не открывая глаз.

— Да, — слабым голосом ответила я. — Всё, кажется, просто прекрасно…

Сложное решение не дается легко, но когда сделаешь окончательный выбор, с плеч как будто падает тяжелый груз.

Почувствовав облегчение, я быстро вытерла лица и, улыбаясь, попросила Диму положить мне ещё немного салата.

Признаюсь, это был странный ужин. Не романтический — нет; здесь, в этой квартире я ужинала даже не с Соболевым, а с самой собой — с той прежней наивной девочкой.

Чтобы я ей могла сказать? Наверное, ничего, кроме единственной глупой фразы о том, что всё будет хорошо.

«Конечно будет».

Наверное, в этом и есть смысл жизнь: когда спотыкаешься, пытаться удержать на ногах, когда падаешь — подниматься на ноги заново.

Когда мы с Димой только начали жить вместе, я всё переживала, что мои чувства куда сильнее, чем его. Потом, когда я узнала, что мой парень на самом деле не простой гос служащий, а очень влиятельный человек в городе, я… мне было проще придумать, что он воспринимает меня как развлечение, как свою игрушку, чем принять ту дикую любовь, который он душил меня.

Это никак не оправдывало того, что он сделал со мной, с моей жизнью! Но это хотя бы объясняло его поведение…

Мы уже собрались одеваться, когда Дима вдруг протянул мне что-то в пухлой кожаной папке.

— Что это? — спросила я, забирая у него папку.

— Открой, — улыбнулся Соболев.

Я сделала, как он велел — и обнаружила там дарственную на эту квартиру. Соболев купил мне её.

— Дима…

— Я подумал, что ты хотела бы это иметь, — протянул Соболев сухим тоном. Тоном, который как не старался, не смог меня обмануть.

— Я хотела бы иметь мужа, который меня любит. Который будет со мной в горе и радости, разделит со мной все беды и все счастливые дни — и никогда больше не обидит меня, — сглотнув, выпалила я мгновенно. Не знаю, каким образом… Всё будто само получилось.

— С этим ничем не могу помочь, — развел руками Соболев. — Потому что такой муж у тебя уже имеется.

И он наклонился, чтобы поцеловать меня в губы.

Соболев

Я, блять, не железный. Не бесчувственная деревяшка, который может безгранично долго наблюдать за своей красавицей женой — и держать от неё руки на расстоянии.

Если в машине, в доме и больнице сдерживаться было просто трудно, то здесь — в месте, где я впервые попробовал Янку на вкус — здесь удержаться я всё-таки не смог.

Хотя и старался.

Зарывшись пальцами в её волосы, я притянул к себе Яну — и накрыл губами ещё сочные вкусные губы.

Губы, которые пахли для меня не удовольствием, не минутным блаженством — счастьем.

Я действовал осторожно, не принуждая, не подталкивая — а бесконечно долго умоляя свою девочку ответить мне — и Янка, наконец, сдалась — слегка приоткрыла свои губки, давая мне возможность проявить всё свое мастерство. Так, что через какое-то время поплыла не только она — и я сам.

А потом мне пришлось самому разорвать это прекрасное единение наших тел, напомнив себе, что моя жена всё ещё опасается… да и ребенок. Мы обязаны были вести себя сдержанней.

— Я соскучился, Ян, — пробормотал я, держа её в объятиях. — Я дико по тебе соскучился.

Яна улыбнулась — она совершенно точно ещё не пришла в себя, и я не мог не ухмыльнуться по мужски, понимая, что это я довёл её до такого состояния.

Она продолжает оттаивать… а значит, рано или поздно у нас будет общая спальня — и жена у меня будет самая что ни есть настоящая.

Есть повод радоваться.

А пока… посмотрев на Янку, я пошёл в коридор, чтобы принести её ботинки. Упрямая, она не вошла в комнату, пока не сняла их.

Отряхнув её ботинки в коридоре, я вернулся в комнату и одел их на неё — чувствуя, что сам кайфую от этого простого и незатейливого действа.

«А живот у нас стал как будто больше», — с гордостью подумал я, скользнув взглядом по её прекрасной располневшей фигуре.

Мне нравилось смотреть на неё такую…

«Если между нами всё придет в норму, то мы ещё целое хоккейное звено родим», — подумал я, мысленно улыбнувшись. — «Пятерых, не меньше».

Яна

Считайте меня сентиментальной дурой, но я всю дорогу от квартиры до нашего дома думала о поцелуе.

Не о том, который уже случился.

Этот нежный долгий поцелуй настолько меня… потряс, что мне хотелось ещё. Больше.

Беременные женщины вроде бы не должны испытывать ничего подобного. Нам, вроде как, надо думать о малыше, о том, чтобы ничем ему или ей не навредить, но… блин, оказывается, мне хотелось чувствовать себя не только беременной женщиной, а просто женщиной.

И мне хотелось поцелуев.

Возможно, это не было бы для меня таким шоком, если бы не одно большое но — именно Соболев снова пробудил во мне желание.

Соболев, который…

«Ты же все решила», — напомнила я сама себе. — «Зачем травить себя тем, что нельзя изменить».

Как раз в этот момент мы сели в машину — и я даже растерянно оглянулась, потому что впервые за всё время мне захотелось самой прижаться к Диме — и почувствовать его согревающее тепло — даже в машине.

— Яна, тебе удобно? — спросил Соболев, и я тут же послушно кивнула, мысленно пытаясь разобраться в своих чувствах.

К сожалению, времени, чтобы что-то решить, у меня не хватило — дороги в поздний час оказались практически пустыми, и мы доехали до дома за какие-то рекордные несколько минут.

Соболев как обычно, помог мне выйти из автомобиля — и вместе со мной вошёл в дом.

Пока он раздевал меня, я молча стояла и смотрела на его пламенеющие волосы, на чуть пробивающуюся на щеках рыжую щетину, которую я даже не почувствовала во время поцелуя.

«Он не готовился к этому», — подумала я с усмешкой. — «Если бы у Соболева был план меня обольстить, он бы обязательно побрился перед ужином».

А он просто хотел сделать мне сюрприз.

Н-да…

Он думал, что дарит мне дом, о котором я так долго мечтала, и так горько сокрушалась… Но правда в том, что прав был он: дом — это там, где живёт твоё сердце. А моё сердце…

Я снова посмотрела на Соболева, который опять бухтел что-то про то, что я не надела шарф.

Да, этот Соболев не очень похож на того парня, в которого я влюбилась. Он жестче, циничней, богаче…

— Ян, сядь на стул, — приказал Соболев, вытаскивая из гардероба мои домашние туфли. Вместо этого я взяла его за запястье, чтобы заглянуть ему в лицо.

«Не ошиблась ли я? Вдруг это безжалостный зверь снова играет в свои нечеловеческие игры?»

Дима внимательно посмотрел на меня, и я выдохнула, совершенно точно увидев через всю ту мишуру, которая его окружала — богатство, власть, влияние — взгляд моего любимого человека.

— Янка… — нахмурившись, протянул Дима. — Что случилось?

Я открыла рот, чтобы ответить…

… и вместо меня ответил наш малыш.

У меня отошли воды.