Глава 6

Яна

Мы приехали в какую-то клинику, где куча врачей, одновременно обступив меня со всех сторон, принялась за консилиум.

Я совсем не удивилась, когда доктора зашелестели бумажками, явно озвучивая мои предыдущие анализы из женской консультации. Ну, разумеется, Соболев не оставил бы это без внимания.

Наверное, я должна была испугаться, переживать за свою независимость и за своё будущее, но по факту я почувствовала облегчение, потому что точно знала — это лучшие доктора, которые только есть в Москве, и значит мы с малышом в надежных руках.

Соболев, кстати, тоже присутствовал во время осмотра — стоял рядом и хмурился, когда доктора произносили вслух свои опасения. В один из моментов, когда пожилой врач в дорогих очках стал зачитывать последнюю выписку из больницы, где я лежала на сохранении, Соболев обошёл врачей и, оказавшись возле моей кровати, взял меня за руку, молча подбадривая меня своей силой.

Он не мешал докторам делать их работу — но внимательно следил за моим состоянием.

К счастью, столпотворение довольно быстро закончилось, и в комнате осталось всего парочка врачей, точнее (как я узнала это позднее) врач и медсестра.

В таком «усеченном» составе мне сделали узи, на котором малыш опять проявил характер, не дав рассмотреть пол. О чем врач выразила нам своё сожаление.

— Не беспокойтесь, доктор, — засмеялась я, вытирая гель с живота. — Это не ваша промашка, это ребенок у нас с характером.

Поправив рубашку, которую мне выдали при входе, я зачем-то добавила.

— Видимо, в отца.

И улыбаясь, перевела взгляд на Соболева, ожидая, что он тоже улыбнётся. Это было не только своеобразной благодарностью за его поддержку во время осмотра, но первой робкой попыткой протянуть одинокую веточку примирения.

Однако Соболев меня не поддержал.

Он застыл, немигающе глядя на монитор узи — и, кажется, не слышал ничего из того, что происходило в комнате.

Я видела, как постепенно каменеет его лицо, видела, как резко обозначаются скулы на этом каменеющем лице — и всё ещё не понимала…

— Вы можете сдать анализ крови, — предложила доктор. — Пол ребенка легко определяется через анализ крови матери.

— Ммм… — я осторожно покосилась на Соболева. — Да мне как-то непринципиально.

В этот момент Соболев как будто немного ожил — лишь для того, чтобы едва заметно кивнуть в ответ на мои слова.

— Нам неважен пол, — сипло протянул он, чуть повернув голову от монитора. Я увидела странный блеск в его глазах, но не сразу поняла, что это. А между тем в глазах Соболева стояли слезы… — Главное, что малыш здоровый.

Меня это потрясло.

Я жила с этим мужчиной, я была за ним замужем, но никогда прежде не видела, чтобы Соболев проявлял такие эмоции!

Даже когда мы ещё только встречались и жили в съемной скромной однушке (в то время он казался мне куда проще и человечнее, чем оказался реальный Соболев) — даже в те славные времена он ни разу не расчувствовался до слез.

Нежность была. Забота была. Любовь… возможно, тоже была (по крайней мере, мне искренне этого хотелось).

Но… ни один даже самый грустный фильм, никакое из воспоминаний о его детстве не могло вышибить из него слезу — я знала, что его родители рано умерли, что он вырос под крылом деда со стороны матери, но больше любил деда со стороны отца… Но даже эту скупую информацию о себе он рассказывал ровным, почти скучающим тоном… Соболев никогда не испытывал сожалений, не считал, что допускает какие-то ошибки, и не признавал их.

Я тогда по наивности решила, что так и должны вести себя настоящие мужчины — которые становятся каменной стеной, оберегающей свою семью, ещё не зная, что «каменная стена» может превратиться в «каменную крепость», из которой не будет выхода…

Но неужели я ошибалась, и в Соболеве, на донышке его донельзя раздутого эго, притаились настоящие чувства?

К сожалению, выяснить мне это не удалось — несмотря на минутную слабость, Соболев все же оставался Соболевым, поэтому спустя мгновение слезы, стоящие в его глазах, исчезли, а рядом со мной опять появился надменный богач, желавший во чтобы то ни стало все беды развести руками.

Кажется, к этому у него времени уже появился какой-то свой, определенный план — и теперь Соболев, включив хищника, шел прямо к намеченной им цели. Во втором «раунде» обсуждений врачей, он принимал активное участие в их беседе, плавно направляя мысли врачей в нужное ему русло, иногда мгновенно соглашаясь с их доводами, иногда — предлагая им свою альтернативу.

И это работало.

Я понимала, куда он клонит — Соболев хотел, чтобы я вернулась домой: в его город, в его дом. Но только вместо того, чтобы приказать мне это открыто, он обыграл всю ситуацию таким образом, что это стало главным предложением консилиума: мне настойчиво предлагали вернуться домой и, оставаясь под внимательным наблюдением местных (очень хороший) врачей, медленно готовиться к родам.

Отказаться, возразить, попытаться воспользоваться другими вариантами означало бы мою безответственность и наплевательское отношение к нашему малышу.

У меня просто не оставалось выбора.

Когда вердикт был озвучен, я не удержалась — поймала взгляд Соболева: в его глазах сверкало сейчас торжество победившего хищника.

Ловушка захлопнулась.

Соболев

Я смотрел на своё продолжение через экран монитора и чувствовал, как в моей душе что-то зашевелилось… Что-то непривычное… непередаваемое.

Это было невозможно объяснить словами. Мне тут же захотелось схватить Янку и упрятать их с малышом как можно дальше — ото всех её горестей и печалей, ото всех опасностей и разочарований. Упрятать так, чтобы никто, кроме меня не мог до неё добраться… Никто не мог причинить им боли.

И вообще, нам следовало как можно быстрее вернуться домой — и срочно вить гнездо там, чтобы успеть до родов. Что бы не надумала себе Яна, но наш малыш должен родиться дома — в родном городе, в той больнице, которую я построил специально для них.

«Ладно», — мысленно скривился я, поправляя самого себя. — «Не совсем построил, но уж точно по-полной вложился в эту больничку, которая, между прочим, теперь входит в десятку самых современных перинатальных центров России». В отличие от своей жены, я не переживал, что у неё никак не наступала долгожданная беременность — но на всякий случай подстраховался на будущее.

Теперь наши местные эскулапы точно ничем не уступали столичным врачам, а потому за медицинское сопровождение беременности своей жены я был спокоен.

Другое дело сама Яна.

Сейчас она была уязвимой… По идее, я должен был радоваться, что она так безропотно мне подчиняется, но вместо этого меня дико тревожила эта её покорность — вместе с её усталостью. Ведь было ещё довольно рано — утро ещё, а она уже устала.

К тому же Янка явно сильно переживала из-за осмотра, из-за докторов, которые смотрели её анализы. Она слушала их, затаив дыхание. Значит, подозревала, что не всё ладно.

Мне хотелось завыть от бессилья: моя жена не должна была страдать во время беременности!

Если бы она только не сбежала, если бы осмелилась сказать мне всё как есть, то ничего подобного бы не случилось. Её бы вели лучшие специалисты из ведущих клиник страны, ей бы вводили лучшие препараты…

Но имеем что имеем.

Я опустил взгляд на бледную, растерянную Янку — мою непокорную девочку. И цинично подумал, что в такие моменты люди прекрасно подаются внушению — испуганная и обессиленная, Яна уже не могла мне сопротивляться.

И да, я — гад; я не мог этим не воспользоваться.

По крайней мере, я собирался сделать это для всеобщего блага. Ради нашего малыша мы должны попробовать вернуться в самое начало — и начать нашу семью заново… по крайней мере, именно так я собирался убедить Яну вернуться в родной город.

Вместо того чтобы забивать себе голову разными мыслями, пусть она лучше занимается обустройством детской в нашем доме и обсуждает с матерью предстоящие роды. Ей сейчас как никогда нужда поддержка родных — я чувствовал это потому, как она вцепилась в мою руку во время УЗИ.

Если бы я был совсем сволочью, я бы оставил всё как есть — мне нравилось, как она неосознанно цепляется за меня во время осмотра докторов, как ждёт моей поддержки, нервно вздрагивая… но впервые в жизни я готов был пойти на компромисс. Да, я верну её назад — туда, где её место, но при этом дам ей возможность поделиться своими тревогами не только со мной, но и с тещами.

Нет, я не был особенно великодушным — так будет лучше для Яны, для нашего ребенка, для тещ… и даже для меня самого, потому что как только моя жена вернётся на своё законное место, у неё уже не будет пути назад. Ей придется принять свою прежнюю жизнь, и меня вместе с ней.

Потому что Янка была моей целиком — с потрохами. И ребенок, который зрел в её теле — этот ребенок тоже был моим.

Я не собирался отказываться от своего счастья.

Яна

Соболев, достав телефон, написал кому-то короткое смс, а затем поднял на меня искрящийся, не скрывавший ни единой эмоции, взгляд.

— Тебе будет лучше, когда мы вернемся домой. — Объявил он, убирая телефон в карман.

«Когда». Не «если».

Как я и боялась, Соболев не спрашивал — он просто объявил своё решение, сделав выбор за нас обоих.

А я не могла представить, что мне придется вернуться домой… потому что родной город уже давно превратился для меня в ловушку, где я выла от боли; в место, где меня предали самые близкие и родные мне люди; в капкан, где я попрощалась со всеми своими мечтами.

Несмотря на то, что выбора у меня уже не было, я всё же не могла так просто сдаться. Поэтому, сжав зубы, я просто замотала головой.

— Нет.

— Яна. — Глухо произнес моё имя Соболев. — Мы делаем это для нашего малыша.

Я снова молча замотала головой: «нет, не делаем».

— Ты не принесешь моего ребенка в эту свою общагу, — огрызнулся мой супруг. Я фыркнула — и криво усмехнулась.

— Ты уже говорил это.

— Прости, что повторяюсь, — съёрничал Соболев, — Но если бы ты сразу со мной согласилась…

Соболев поддался вперед, нависнув надо мной — глядя мне прямо глаза.

— … то у меня не было бы причин испытывать твоё терпение.

Он очень осторожно положил руку на мой живот.

— Янка, ты сама понимаешь, что я прав, — протянул Соболев. — Тебе надо домой. Нашему малышу надо, чтобы тебе было надо к нам домой. Мне…

— … тоже надо? — хмыкнула я.

На что Соболев замер — и серьёзно кивнул.

— А ты считаешь, что я бесчувственный чурбан, которому на всё наплевать, да?

Вторая рука, приблизившись к моему животу, мягко помогла первой обнять его со всех сторон.

— Я всегда хотел ребенка, — просто произнес Соболев. — Хотел не меньше, чем ты, между прочим.

Эта было правдой. Я могла бы сейчас солгать — солгать хотя бы самой себе, чтобы не чувствовать себя так погано, но правда оставалась правдой: он тоже всегда хотел малыша.

— Нашего малыша, — наглаживая мой живот, вслух повторил Соболев, словно подслушав мои мысли. — Это и мой ребенок тоже, Яна.

Последнее прозвучало с укором.

— Разве я отказываю тебе в отцовстве? — спросила я, обведя рукой комнату, в которой мы находились. Несмотря на новомодный ремонт и уютный дизайн, это все же была клиника — больница, в которую мы приехали по его желанию.

Соболев усмехнулся… и молча отошёл к окну.

— Яна, ты сама должна понимать, что другого выхода нет. Это будет естественно — вернуться домой, чтобы не спеша подготовить всё к родам… И самим подготовиться.

— Почему бы просто не остаться здесь? — быстро спросила я, пугаясь мыслей о возвращении назад. — Какая необходимость в переезде именно сейчас?

— Ни один из нас не живет в Москве, — усмехнулся Соболев.

— Я живу уже полгода.

— Ты выживаешь, — покачал головой муж. — То есть выживала, а не жила.

Он покосился в сторону заснеженных деревьев в парке и тихо про себя усмехнулся: «полгода».

Я сначала подумала, что он имеет в виду полгода моего пребывания в Москве, но эта его ухмылочка… Только покосившись на его руки — на его сжатую в кулак ладонь — я догадалась, что он имеет в виду.

Полгода.

Я сказала, что не отказываю ему в отцовстве — но именно этим я занималась все предыдущие месяцы: скрывалась от него, скрывая же свою беременность.

Да, он был жутко виноват передо мной, он причинил мне неимоверно много боли — не только мне, но и моей сестре, какой бы она не была, но… это касалось только нас двоих. Ребенок тут был не причем.

— Дима… — протянула я.

Соболев, покосившись на меня, насмешливо покачал головой.

— Ян, если бы ты была в восторге от Москвы, я бы и слова тебе не сказал. Купил бы дом, стал бы наезжать урывками… а может, и сам бы перебрался на пмж. — Он вскинул голову и пристально посмотрел на меня. — Но тебе здесь некомфортно.

— Я не хочу домой, — простонала я сквозь зубы. — Просто не хочу.

— Ты боишься.

— Да, — кивнув, согласилась я. — Очень боюсь.

Глаза Соболева сверкнули — и я в очередной раз удивилась, насколько сильно менялся цвет его глаз под стать его настроению. Сейчас это было северное, холодное море, в волнах которого отражалось слабое, но уже сверкающее летом, Солнце.

— Знаешь, что бывает сильнее страха? — непонятно улыбнулся он.

— Что?

— Сожаление. — Соболев коротко хохотнул. — Отчаяние от того, что ничего нельзя изменить.

Он нетерпеливо махнул рукой.

— Ты можешь остаться в Москве. Разумеется, не в твоих нынешних условиях, — Соболев скривился, и тут же продолжил. — Я могу купить тебе дом, приставить охрану…

— Я не хочу жить в доме! — замотала я головой. — Все эти ваши особняки, посты охраны, водители, отслеживающие каждый шаг — это одна большая клетка.

— Тебе неприятно об этом вспоминать, не так ли? — ухмыльнулся Соболев. — Ну, подожди, пока однажды нашего ребенка не похитят — без охраны, водителей и отдельного особняка сделать это будет элементарно… И тогда вместе с сожалением к тебе придет отчаяние — потому что не всех заложников возвращают живыми.

Меня заколотило от его слов — от страха, за нерожденного ещё малыша. Я тут же обняла живот в защищающем жесте.

— Я тоже думаю, что такую цену заплатить ты не готова, — усмехнулся Соболев, внимательно следя за моими руками, — Так что извини, Ян, но независимости от меня ты не получишь.

Да блин! Ведь, если положить руку на сердце, я не могла его в этом сейчас обвинить.

— Единственное, между чем ты можешь выбирать, — продолжил как ни в чем не бывало Соболев. — Это место своего проживания: наш родной город или Москва. В любом случае я не оставлю ни тебя, ни своего ребенка.

Соболев выразительно посмотрел на меня.

— На другое можешь даже не надеяться.

— Я не хочу домой, — уныло протянула я снова. Соболев тяжело вздохнул.

— Я предлагаю тебе выбор, Яна. Ты можешь остаться в Москве. Но что тебя здесь ждет? — Он кивнул в сторону окна, за которым, сразу за небольшим парком, возвышались зеркальные небоскребы. — Ты здесь совсем одна. Ни родных, ни близких…

— У меня есть подружки, — слабо возразила я.

— Это ты про своих соседок? — правильно меня поняв, усмехнулся Соболев.

— Не кривись, они нормальные девчонки.

— Лучше и достойней твоей матери и бабушки? — нарочно изумленно протянул Соболев. — Яна, а ты подумала, столько времени осталось отпущено Ольге Ивановне? Знаешь, она ведь не молодеет. Твоя бабушка может умереть в любой момент, так и не узнав, что у неё родился первый правнук… или правнучка. Ты отказываешь своим родным в этом чуде — но только непонятно, ради чего, собственно?

— Ты знаешь, — сжала я зубы. — Ты знаешь…

Соболев поймал мой взгляд — и заставил меня утонуть в его ставших внезапно бездонно черными глазах.

— Знаю. — Кивнул он. — Но только это всё не важно. Даже если ты останешься в Москве, я никуда не исчезну.

Это я уже поняла.

— Ян, я не стану извиняться за прошлое, — криво усмехнулся Соболев. — Не умею я этого делать, да и ты так просто не простишь.

Соболев изображал из себя каменное изваяние, но я все же заметила, как резко дернулась его щека при этих словах.

— Могу только повторить то, что пообещал тебе вчера: я не стану принуждать тебя жить со мной. Да, для всех нас было бы лучше, если бы ты вернулась в наш общий дом — в конце концов, именно там будет главная детская, именно там самое безопасное место. Но если тебе совсем невмоготу, можешь пожить со своими родными — я уверен, тещи будут счастливы до безумия, если ты скажешь, что хочешь провести вместе с ними время до родов.

Соболев, поймав мой взгляд, усмехнулся.

— Но в любом случае, я никуда не денусь.

«И мне надо это принять», — мысленно закончила его фразу.

Оттолкнувшись от окна, Соболев подошёл ко мне.

— Давай так: сейчас мы пока просто начнём медленно собираться в дорогу. Лететь на самолете тебе уже нельзя, значит, поедем на машине — медленно, и с остановками. У тебя будет ещё уйма времени решить, где ты остановишься: в нашем доме или в доме своих родных.

Достав телефон, он покосился сначала на экран мобильного, затем на дверь, за которой слышались приглушенные голоса медсестер.

— Пойду, узнаю, что там у врачей.

Я смотрела, как он идёт к двери, расправив широкие плечи в дорогом костюме, и думала о том, насколько всё поменялось.

Кажется, что Соболев только что пытался со мной нормально поговорить, и это было почти похоже на диалог. По крайней мере, его слова не звучали как приказ… Неужели человек может так сильно поменяться за короткое время?

Я вспомнила про его слова насчет страха… Что страх куда меньше чувства сожаления и отчаяния. В голову пришла неожиданная мысль: а что, если он всё это время думал, что меня похитили? Что, если у меня получилось так хорошо замести следы, что все эти месяцы…

— Дима, — позвала я неожиданно громко. Соболев тут же резко обернулся. — Ты думал, что меня кто-то похитил?

Соболев покачал головой.

— Нет. Я знал, что ты уехала сама.

Видимо, на моем лице было написано такое удивление, что Соболев не сдержался — громко хмыкнул.

— Я думал, что ты сделала аборт, побрезговав давать жизнь моему ребенку. Это было… объяснимо в тех обстоятельствах. Поэтому я отпустил тебя.

«Не верю».

Кажется, вчера он тоже говорил, что узнал про мою беременность только накануне, но я не могла так просто поверить в его слова. Соболев не мог никого так просто отпустить… тем более, что я ведь была его игрушкой. Поломанной, неудачной — но всё-таки игрушкой, принадлежащей всесильному Соболю.

— Тогда, как ты узнал об… — я кивнула на свой живот.

Соболев пожал плечами.

— Раф увидел тебя в детском магазине — и прислал мне фотографию.

«Да ладно???»

— Интересно, что Раф мог делать в детском магазине?

— Я не спрашивал, но могу предположить, что покупал что-то для своего сына.

— У Рафа есть сын? — дико удивилась я. Рафаэль Валеев, начальник службы безопасности Соболева, казался мне всегда почти идентичным близнецом своего шефа. И представить его семейным у меня никак не получилось.

— И сын, — кивнул Соболев. — И жена. Милая девочка… надеюсь, вы подружитесь.

У меня от удивления широко открылся рот. Соболев же не выдержал — рассмеялся.

— Вот увидишь, Ян, всё будет хорошо.

И с этими словами он вышел из палаты.