Глава 15. Она

Звуки раздаются не в доме, они доносятся с улицы.

Я торопливо сунула ноги в утепленные сапоги, набросила на плечи куртку.

Кто-то хозяйничает в моей оранжерее.

Крушит там все!

Я беру в руки небольшие, но острые грабельки.

Захожу в сумрак оранжереи, грабли сжаты в руке так, что белеют костяшки.

В голове — отчаянная мысль: внутри кто-то чужой.

Сердце колотится где-то в горле.

Внутри пахнет землей, все еще теплой и спиртным.

Я щелкаю по выключателю и ахаю.

Такую картину я точно не ожидала увидеть.

На коленях у клумбы, в грязи и помятой одежде — мой бывший.

Лицо его перекошено, пальцы сжимают цветы, вырываю их вместе с комьями земли. Он весь какой-то неадекватный, растрепанный.

— Матвей! Ты что творишь?!

Страх рассеивается, но место ему уступают другие эмоции и чувства — более запутанные и сложные, их вот так, с ходу, не разобрать.

Досада. Шок.

Удивление…

Всего понемногу!

— Хватит крушить и ломать! Прекрати немедленно. Или ты решил, что если вложился в эту оранжерею однажды деньгами, то сейчас, после развода, имеешь право тут все ломать?

Он оборачивается.

В кулаке зажат ком земли.

Глаза мутные-мутные, но он сосредотачивает взгляд на мне.

— Ааа… Пришла.

— Разумеется, пришла! И твое счастье, что я включила свет, прежде чем засадить граблями тебе по рукам или по заднице, о… Ты в своем уме, вообще? Да нет, конечно же! Ты пьяный… и грязный, как свинья. Выметайся, слышишь?! Уходи!

— Ты...

Матвей встает, пошатываясь, отряхивается.

— Ты эти цветы всегда любила… больше меня. Столько эмоций у тебя сейчас, — смеется. — А ко мне? Когда я пришел и сказал, что у меня внутри. Что было в ответ? Ноль! Ничего! Пустота… Ты… Господи, ты ведь даже не попыталась! — сжимает пальцы в кулак.

— Уж прости, что я не захотела биться за мужика, который признался, что у него встает только когда он представляет на моем месте — другую женщину.

— Нет. Я… Я не так сказал, не совсем так. Я иначе сказать хотел. Но вырвалось именно так, может быть, неудачно? Черт его знает. Но ты ведь не стала ничего уточнять, спрашивает. Сразу пальцем в дверь — уходи и благословляю. А я…

— А ты хотел, чтобы я за тебя билась? Гладиаторские бои устраивала с соперницей? Нет! Не стану. И потом… У меня нет соперницы. В момент, когда ты признался, что хочешь ее, хочешь быть с ней и считаешь нечестным спать со мной, с женой и матерью своих детей, все встало на свои места. За такого мужчину я биться ни за что не стану.

— Вот и весь ответ. Разве за любовь не бьются?

— А ты?! Ты сам бился… за нашу любовь? или просто плыл по течению: тут тебе сисю показали, тут перед тобой попкой покрутили — и все! За что тут биться?

— Или дело в другом?! — голос у него сорванный.

Он пьяный.

И, наверное, поэтому осмеливается задать вопрос, который раньше не задавал.

— Ты... Ты винишь меня в потере ребенка? Ты меня винишь, да? Отвечай! Ты винишь меня или нет?! Если винишь, то понятно, почему между нами остыло…

У меня дрожат пальцы на граблях. Мне хочется шагнуть назад, исчезнуть, чтобы не видеть всю эту боль на его лице.

Чужое лицо. И такое родное.

— Нет, — тихо говорю. — Не виню.

Он мотает головой и, покачнувшись, рухнул коленями на тропинку. вжимается в ладонями в землю.

— Винишь, — заявляет упрямо. — В той поездке. Да?!

— Нет. Боже, нет! Врачи же ясно сказали, что проблемы начались раньше, что такое может протекать незаметно, и когда идут симптомы, то чаще всего, становится уже слишком поздно.

— Я думаю, ты во мне разочаровалась. Тогда. И потом, когда стало известно, что детей у нас больше не будет, это… Это крахом стало!

— Для кого, Матвей? Для тебя, наверное. Неужели дело все в этом? Не я себя виню и не могу простить, а ты…

— НЕЕЕТ.

— Да. Ты сам. Сам, Матвей… Ты сам себя простить не можешь за смерть ребенка и за свое бесплодие, тоже себя простить не можешь! Поэтому ты увлекся другой, да? — смеюсь горько. — С ней у тебя не было печальной историей. С ней ты — новый человек, никаких ошибок и печального прошлого.

Может быть, зря я все это говорю: ведь Матвей сильно пьян.

Настолько пьяным я его еще никогда не видела.

Он может ничего из этого разговора не вспомнить потом, как очнется.

— Ты не веришь... Скажи, что я не один виноват… Я, может… я сам не знаю…

Он меня не слышит. Я его не виню, но он сам себя винит и ищет во мне того, что я ему дать не в силах. Я не смогу простить его за самого себя.

Матвей вдруг резко замолкает, судорожно вдыхая носом.

— Прости, — бросает, почти шепотом. — Прости, если сможешь.

Я подхожу ближе, опускаю грабли и просто стою, не зная, что делать. Он вглядывается в мои глаза, в его взгляде столько отчаяния, что мне больно дышать.

— Я… — он с трудом сглатывает, — наверное, я все бы сделал иначе… если можно было бы откатить. Ты слышишь, Яся? Я… Без тебя все не так. Веришь?

Он замолкает, не договаривает.

Ужасно пьяный, разбитый и несчастный, зато впервые — настоящий.

В воздухе стоит запах земли.

Вокруг — тишина.

Только мы вдвоем, уже в разводе, но так и не отпустившие до конца ни друг друга, ни наше общее прошлое.

— Ты напугал нас, Матвей. Меня и Вику. Иди в дом, — машу рукой. — Умойся, проспишься. Или вызвать тебе такси?

Какая-то часть меня ехидно думает о том, что можно было бы сейчас позвонить Региночке и сладким голосом сообщить, что ее мужчина, то есть мой бывший муж, сейчас у меня…

А еще совершить этот звонок после того, как Матвей заснет.

О, была бы я коварной и хитрой сучкой, которой сладко втаптывать в грязь соперницу, именно так бы и сделала.

Но, как я и сказала Матвею, я не считаю Регину соперницей.

Потому что она уже выиграла.

Ровно в тот момент, когда Матвей признался, что хочет другую. Именно тогда она уже была победительницей.

Здесь, правда, не за что бороться.

Потому что насильно мил не будешь, а я мужу стала давно нелюбимой.