Глава 19

Вера

Миша возвращается ближе к восьми вечера.

Предварительно он написал мне сообщение, сказав, что ему придется задержаться вместе со своей командой.

Все это время я пыталась напомнить себе, что подобное происходит не впервые.

Это его работа, прямая обязанность, и график у него ненормированный.

Так бывает, что поделать.

Жаль, что я сама не смогла поверить ни в один из доводов.

Выхожу в коридор встречать Мишу.

Увидев меня, он устало вздыхает:

— Я сначала в душ, хорошо? Задолбался на работе, — бросает раздраженно и на ходу стягивает с себя пиджак, следом рубашку. — Колесо на Школьной пробил, представляешь? Пока поменял, пока в шиномонтажку сгонял. Пальто теперь придется в химчистку отдать.

Миша скидывает вещи в корзину и в трусах идет мимо меня. Машинально целует в висок, а после скрывается за дверью в ванную.

Ноги сами несут меня к корзине с бельем. Открываю крышку и смотрю на сброшенные мужем вещи.

Нет, Вера, ты не будешь этого делать.

Захлопываю корзину и иду в коридор, где муж оставил пакет, подаренный Анной.

Я лезу в него и нахожу виски. Это санкционный алкоголь, его достать довольно-таки сложно. Последний раз я заказывала такую бутылку через байера, потому что тут не смогла найти.

Рядом лежит небольшая коробочка — конфеты с марципаном.

Извращенские конфеты, о которых я всегда шутила, — любимые у Миши.

На автопилоте иду на кухню, грею ужин, ставлю чайник. Все машинально, бездумно.

Откуда она узнала?

Это редкий товар, такой не возьмешь случайно на полке.

Перематываю воспоминания, как кинопленку. Говорила ли я Анне о том, что это любимый алкоголь и конфеты мужа, или он сказал сам? А может, все куда проще — коллеги Миши сдали Анне его предпочтения?

Миша выходит из ванной в одних штанах, заходит на кухню, осматривается.

— Мот у Марка?

— Да. Ушел пару часов назад.

Накладываю мужу ужин, ставлю перед ним тарелку, а сама отхожу к кухонному гарнитуру и остаюсь стоять.

— Зря ты сказала ей, что подашь в суд, — говорит устало.

— Она передала?

— Да. Говорит, что удивлена и ничего не понимает. Уточняла, что случилось.

— И ты поверил ей?

— Вера, моя работа заключается в том, чтобы не верить никому.

— Даже собственной жене?

— Ты не работа. И тебе я верю.

— Но? — дергаю бровью.

— Но у людей есть свойство преувеличивать. Додумывать то, чего нет. Строить трехэтажные воздушные замки, которые рассыпятся при легком дуновении ветра.

— Выходит, не веришь.

Миша устало вздыхает и подходит ко мне, кладет ладони мне на предплечья, сжимает их.

— Тебя оклеветали, и я хочу тебя поддержать, помочь тебе. Но дело ведь не в самой клевете, Вер. А в том, что ты ищешь виновника. Точнее, конкретную виновницу. Но может быть — и вполне вероятно, что пути не приведут к Коротаевой. Причиной тому станет ее невиновность или умелый ход, неважно. Все это накладывает отпечаток на мою семью и мои рабочие отношения.

— Такая красивая фраза, но можно было сказать просто: «Я тебе не верю, Вера», — хмыкаю. — Вот такая тавтология.

Снова тяжелый вздох.

— Коротаев подал апелляцию. Успел в последний день, будто специально дал нам расслабиться, — цедит сквозь зубы со злостью. — И теперь конфликт интересов усугубляется. Так что при любом раскладе официально представлять твои интересы я не смогу, но обещаю, что буду курировать Олега.

Я хмурюсь, услышав его слова.

— Поэтому Анна приходила к тебе?

— Да.

Киваю в ответ. Что ж, это хотя бы объясняет то, что Коротаева зачастила к моему мужу.

— Что ты хотел мне сказать в своем офисе до того, как вошла Анна?

Миша смотрит мне в глаза по-прежнему устало, но где-то там проскальзывает мягкость.

— Я хотел сказать, что нам надо что-то сделать со всем этим. Так больше не может продолжаться, Вера. Ты изводишь меня, изводишь себя.

Миша тянет меня к себе и обнимает за плечи, прижимая к себе.

— Скажи, что мне сделать, чтобы ты снова начала доверять мне. И чтобы мне не пришлось постоянно оценивать каждый свой шаг на предмет того, не приревнуешь ли ты? Не подумаешь ли чего-нибудь плохого? Не воспримешь ли ты все не так, как это есть на самом деле?

Хороший вопрос.

И шаг навстречу. Практически белый флаг.

Жаль, что что-то внутри меня умерло, оборвавшись на самом интересном моменте, и я перестала верить словам и даже действиям.

Но мать Миши права: ломать не строить. Так может, стоит попробовать восстановить то хрупкое, что было между нами?

А доверие — оно вернется.

Со временем.

Наверное…

Поднимаю лицо к Мише, и наши взгляды встречаются.

Спокойные, родные, знакомые глаза, обещающие заботу, ласку и любовь. Вроде все как всегда, ничего не изменилось.

Жаль, что это обман.

— Я хочу, чтобы ты понял лишь одну вещь, — цежу, глядя в глаза мужа. — Анне что-то нужно от тебя или от нашей семьи, и она упорно лезет в нее.

Миша прикрывает глаза и качает головой.

— Нет, Миша, ты выслушаешь меня, раз затеял этот разговор.

Я отхожу от мужа и даю себе свободу от его тепла.

— Я проклинаю день, когда дала ей твои контакты. Собственноручно пустила змею на свою территорию.

Миша поджимает губы, но не перебивает меня.

— Она не такая, какой хочет казаться. Она не милая и добрая бедная Аннушка. Коротаева — стерва. И она делает все, чтобы между нами пробежала кошка. Ни одна уважающая себя женщина, пусть и пьяная, не полезет целоваться к женатому мужчине. Ни одна женщина не примется поправлять одежду своему адвокату, максимум, что она сделает, — тактично укажет на то, что с одеждой не все в порядке. Ты знаешь, что Коротаева специально просила Матильду посадить ее за один стол с нами? Зачем ей это? У нее там подруг вагон и маленькая тележка.

На этом моменте Миша хмурится, ведь я не говорила ему об этом.

— Ни одна уважающая себя женщина не будет бросать клевету на другую. Ни осквернять ее работу лживыми словами, ни лгать по поводу ее связей с другими мужчинами.

Я набираю в легкие воздух, выплеснув все из себя и словно опустошив душу.

— Если ты, как и прежде, будешь заглядывать ей в рот, наступит день, когда наша семья распадется на две части. Кто-то останется с Матвеем, а кто-то один. В холодной и пустой квартире, лишенной вкусной еды и домашнего тепла, — давлю на последние слова, уже даже не намекая на то, что заберу у него сына.

— Вера… — перебивает.

— Я не закончила, — говорю тут же. — Миша, один бог знает, как сильно я тебя люблю и борюсь со своим недоверием. Единственная моя мечта — чтобы все вернулось на круги своя. А для этого тебе надо передать дело Коротаевой другим людям.

Миша отшатывается от меня.

— Ты хоть понимаешь, о чем просишь?

— Понимаю, Миша. Я прошу тебя сохранить нашу семью.

Муж отходит от меня. Принимается ходить по кухне из угла в угол.

— Нам надо готовиться к новому суду, Вера. Так нельзя. Это испортит мою репутацию, как ты не понимаешь?

— Отдай дело помощникам. У тебя много толковых адвокатов. Ты даже в деньгах не потеряешь ничего. Пусть они готовят все, что необходимо, общаются с Анной. А ты лишь защищай ее в суде. Неужели это нельзя устроить? Сократи с ней всякое общение, никаких встреч, звонков и переписок. Переложи все это на плечи подчиненных, курируй их, — поддавшись эмоциям, мой голос ломается под конец, а из глаз брызжут слезы. — Зимин, выбери меня, черт возьми!

Муж растирает бледное лицо, качает головой, явно недовольный моим ультиматумом.

— Ты уверена, что это что-то изменит?

— Убрав корень зла, мы решим нашу проблему.

— Я подумаю, — отвечает растерянно и садится за стол.

— Миша, — зову его, и муж поднимет мне меня взгляд, — сегодня Матвей спросил, собираемся ли мы разводиться.

Лицо мужа дергается, напрягаются все мышцы, и эмоции на нем сменяются одна за другой.

— Что ты ему ответила?

Обнимаю себя, пытаясь закрыться.

— Я сказала, что не знаю, — отвечаю тихо.