Глава 26

Вера

— Между вами снова кошка пробежала? — спрашивает Элеонора Эдуардовна в лоб.

— Нет, с чего вы взяли? — отвечаю заученно.

Миша с отцом закрылись в кабинете, Матвей играет в приставку, а мы со свекровью накрываем на стол, готовясь к семейному ужину.

— Мне шестьдесят, Вера, — спокойно напоминает женщина. — У меня есть глаза и уши. Что у вас произошло?

— Все в порядке, Элеонора Эдуардовна. Правда.

Забираю блюдо с закусками и ставлю его в центр стола.

Свекровь обходит стол и останавливается напротив меня, водружает рядом блюдо с мясом.

— Ты не понимаешь, Вера. — Она вздыхает и опускается на стул, смотрит на меня снизу вверх. — Я не была рада, когда Миша привел тебя домой.

— Приятно слышать, — ляпаю от неожиданности.

— Я говорю это не для того, чтобы обидеть, — произносит строго.

— Для чего тогда? — отхожу от стола, чтобы быть подальше от свекрови и не чувствовать ее давления.

— Что бы ты… поняла. Для Миши я желала другого. Другую девушку, из семьи наших хороших знакомых. Даже пыталась их познакомить, но Михаил выбрал тебя. Я не сильно обрадовалась, когда он привел тебя, и даже подумывала попытаться как-то рассорить вас или достучаться до сына, чтобы он изменил свое мнение насчет тебя.

— Но вы же этого не сделали? — спрашиваю аккуратно.

— Не сделала, — кивает.

— Почему?

Элеонора Эдуардовна, всегда держащая суровое, даже по-военному строгое выражение лица, неожиданно улыбается и произносит мягко:

— Потому что увидела главное: Миша полюбил тебя. Никогда он не смотрел ни на кого таким взглядом, не разговаривал так, не переживал за девушку. И я поняла: что бы я ни делала, все бессмысленно, — вздыхает. — Когда буря внутри меня улеглась, я приняла решение: раз он счастлив, так тому и быть.

— А если бы я оказалась охотницей за вашими сокровищами?

— Брось, ты заглядывала ему в рот, как малолетняя дурочка. Если бы он предложил тебе жить в шалаше, ты бы согласилась.

Конечно, она утрирует, но… мысль понятна.

— Зачем вы мне говорите об этом?

Элеонора Эдуардовна вздыхает и качает головой:

— Потому что сейчас он смотрит на тебя так же, как и раньше, разве что тревога добавилась во взгляде. А ты…

— Что я? — спрашиваю холодно.

— А ты на него не смотришь. Вообще.

Хмурюсь и перевожу взгляд от свекрови к окну. Сказать в ответ мне нечего.

— Вера, в жизни все сложно. От нас постоянно требуется закрывать рот, чтобы не сказать лишнего, быть вежливыми, когда хочется плюнуть в кофе, улыбаться, когда хочется выть. Нам нужно принимать решения, делать выбор, который сделать нереально, иногда даже преступать закон, чтобы только родной человек был счастлив. Сейчас я хочу попросить тебя кое о чем непростом.

— О чем именно, Элеонора Эдуардовна?

Уйти с пути вашего сына, чтобы освободить другой дорогу? Побогаче, с кровью не красной, а небесно-голубой?

— Ты ведь любишь его, — говорит.

— Люблю, — отвечаю честно.

Доверие потерять легко, а вот с любовью все сложнее.

— Сделай и в этот раз непростой выбор: прими Мишу обратно. Он любит тебя. Боится потерять тебя, но ни за что не скажет этого вслух. А он теряет тебя, Вера… и он, взрослый мужик — умный, богатый, имеющий множество связей, впервые в жизни не знает, что делать.

Каждое слово попадает, кажется, в сердцевину каждой клеточки, заставляя меня чувствовать себя ужасно. Мне больно это слышать, в груди ноет сердце, обливаясь кровью от осознания того, что ужасные слова про потерю реальны.

Ведь мы действительно в шаге от того, чтобы разрушить все.

— Он бы тебя не предал. Нет такой женщины, на которую бы он посмотрел.

Вообще-то, есть.

Очень похожая на меня.

Которая льет сироп в уши и настраивает нас друг против друга.

— Иногда предать можно не только физически, Элеонора Эдуардовна, — усмехаюсь горько.

Свекровь смотрит на меня неверяще, нервно поправляет очки, хмурится.

— Что сделал мой сын? — спрашивает почти грубо, явно в состоянии шока.

И какого-то черта я, не сдержавшись, рассказываю ей о суке Коротаевой и о том, что она делает.

— Я могу найти объяснение, почему сын не сказал тебе о том поцелуе. Он не значил ничего для него, а ты бы нервничала. Что, в общем-то, сейчас и происходит.

— Именно это он мне и сказал, — криво улыбаюсь.

— Тем более он передал дело коллеге в знак того, что ему важно твое мнение и эмоциональное здоровье.

И чего я ждала?

Что она скажет, какой плохой у нее сын?

Дура, Вера… как есть дура.

Элеонора Эдуардовна поднимается и подходит ко мне, кладет руку на плечо, слегка сжимает его.

— Если бы я переживала за каждую бабу, которая посмотрела на моего мужа, я бы лет двадцать уже лежала в гробу из-за нервных припадков. Зимины — верные мужчины, Вера. А шлюх, которые зарятся на чужих мужей, будет еще очень много, так что учись на примере этой Анны отстаивать свою семью, скажем так… наставлять мужа на путь истинный.

Отходит от меня и становится поодаль:

— Знаешь, даже самые умные мужчины иногда рассуждают как дети, так что в твоих интересах все время держать руку на пульсе.

— Почему нельзя просто любить? — выпаливаю. — Без контроля и доказательств. Просто быть рядом, ценить, уважать, быть честными и открытыми?

— Это утопия, девочка моя. Семья — такое же поле боя, как и суд. Особенно если в мужья ты выбрала человека со статусом.

Свекровь уходит, оставляя меня наедине со своими мыслями.

Я и раньше-то была на распутье, а сейчас вообще растеряна — она все с ног на голову поставила.

Первой в столовую возвращается Элеонора Эдуардовна, затем ко мне подбегает Матвей и усаживается рядом, начинает хватать еду со стола, а свекровь смеется, но не запрещает.

Последними входят Миша и Андрей Павлович, его отец.

— …за это время мы аккуратно разобьем компанию на активы и покажем такие убытки. Сначала цену мы опустим ниже рыночной, а потом по торгам заберем предприятие, — говорит Андрей Павлович.

— Скажи мне, когда готовить средства для покупки акций, — кивает Миша.

— Думаю, не ранее чем через два месяца, — бросает его отец.

— Ну хватит, — бурчит Элеонора Эдуардовна. — Мы тут по-семейному собрались, а вы все про работу да про работу.

Миша садится рядом со мной, и наши взгляды встречаются.

Он устал. И я не меньше.

Происходящее высасывает из нас силы. Но Миша все-таки улыбается мне и находит мою руку под столом, сжимает ее.

Я переплетаю наши пальцы и сжимаю его ладонь в ответ. Лицо мужа озаряется улыбкой, и я думаю, что, может быть, действительно это глупо и слабо — сдаться.

Ведь я люблю его. Все равно люблю. И мне больно оттого, какой стала наша семья.

— Миша, ты когда уезжаешь? — спрашивает его Андрей Павлович.

— Через два дня самолет в Сочи.

У Миши там суд.

— Миш, а как тебе идея взять с собой Веру? — спрашивает неожиданно Элеонора Эдуардовна.

Муж поворачивается ко мне и искренне улыбается:

— А что, правда. Поехали, Вер?

— Матвей сможет пропустить пару дней школы и побыть у нас, — подкидывает идею свекровь.

— Ну мам, я тоже хочу в Сочи! — канючит сын.

— Мы с тобой на каникулах на неделю съездим. Договорились? — подмигивает сыну Миша и поворачивается ко мне: — Соглашайся, Вер. Днем я, конечно, буду в суде, но после можем прогуляться по набережной, сходить к морю, в ресторане посидеть. Или же в горы съездить.

Он смотрит на меня в ожидании. Это снова белый флаг и попытка собрать то, что рушится.

— Мне только запись клиенток нужно перенести, — соглашаюсь.

Миша снова находит мою руку под столом, сжимает и тянется ко мне с поцелуем.

— Закажу тебе билет, — говорит тихо и добавляет мне на ухо: — Спасибо.

Встречаемся с ним взглядами.

И ведь правда… взгляд все такой же.

А вот в моем что-то поломалось.