Глава 46

Вера

Сегодня я в черном.

На мне черный костюм, а душа прикрыта черной вуалью скорби по любви, которая не справилась. Не выиграла ожесточенный бой, позорно сдавшись и сбежав.

Теперь внутри тишина. Гулкая, как равнодушный зал после законченного спектакля, — почему-то нет оваций, никто не просит повторить на бис. Я вхожу в этот день словно на сцену, в зал, в котором больше никого нет, а свет прожектора лишь немного разбавляет мрак моего собственного отражения.

Но даже в черноте есть отблеск света — крошечная искра, напоминание о том, что боль это тоже жизнь, ее темный отблеск, не дающий забыть, что ты лишь человек, который позволил себе шанс на счастье, но плата оказалась слишком высока.

Меня привозит такси, потому что я боюсь сегодня садиться за руль, опасаюсь, что не совладаю с эмоциями.

Миша ждет меня у входа в загс, будто мы идем туда не разорвать узы нашего брака, а на свидание. В какой-нибудь интересный ресторан, где будет вкусная еда, прекрасная музыка и разговоры, которые не стихнут до тех пор, пока заведение не закроет свои двери.

На свидание, где будут двое, жаждущие общества друг друга и, настолько не замечающие косых взглядов, которые на них бросают другие пары, прожившие в браке десять, пятнадцать лет.

Они будут снисходительны, но печальны, потому что знают: участь их сегодняшних — всего лишь чье-то будущее, которое настанет, непременно настанет через те же десять, пятнадцать лет, а может, раньше.

Сегодня в руках у Миши нет букета.

В руках моего мужа лишь паспорт, а в глазах отчаянная мольба остановиться прямо тут и не идти дальше, не продвинуться ни на сантиметр вглубь этого красивого только с центрального фасада здания, а с другого входа такого же унылого, как каждый, кто сюда приходит.

Я иду к мужу медленно, будто впереди алтарь, перед которым мы произнесем клятвы. Непременно в вечной любви и в том, что в горе и в радости мы никогда не расстанемся.

Но, увы, нас ждет сухое и безэмоциональное лицо сотрудницы загса, которой нет дела до наших душевных страданий и мук. Она будет торопиться развести нас, чтобы переключиться на других таких же, как мы, и закончить с ними.

Для нее мы безликий поток. Но поток этот состоит из лиц, раненых судеб и кровоточащих душ.

Лишь единицы поистине счастливых — единицы, все больше тех, кто про боль и слезы.

Я подхожу к Мише и становлюсь напротив него. Холодный ветер бросает мне в лицо тонкие прядки волос, выбившиеся из низкого хвоста.

Миша касается моего лица, бережно убирая непослушные волосы, а я ловлю его взгляд и моргаю, понимая, что не смогу, не справлюсь.

Он достает из внутреннего кармана пиджака платок и подходит еще ближе, поочередно прикладывает уголки белоснежной ткани к моим глазам и говорит мягко, успокаивающе:

— Не плачь, котенок. Мы можем уйти прямо сейчас. Не оглянувшись назад, глядя лишь вперед, в будущее, где мы построим нашу новую, лучшую жизнь с открытым сердцем и бесконечным доверием друг к другу. Заведем собаку, выкопаем пруд и запустим в него рыб. Родим дочь и никогда не расскажем ей о сегодняшнем дне, стерев его из собственной памяти.

Рыдания вырываются у меня некрасивым всхлипом, и Миша притягивает меня к себе. Бережно гладит по волосам, а я обнимаю его, касаясь сильной спины, и пытаюсь успокоиться.

Мы можем сказать, что опоздали.

А можем не говорить ничего. Кому вообще интересны наши отмазки?

Одного мы сделать не можем — забыть.

Я первая отстраняюсь от Миши и отхожу от него. Поднимаю подбородок, расправляю плечи и безрадостно улыбаюсь:

— Нам пора, Миша.

Он покорно кивает.

— Я сделаю так, как хочешь ты. Но для меня это не изменит ничего. Как и прежде, я люблю тебя. Даже не надейся, что плевок чернил в моем паспорте заставит меня разлюбить тебя.

Он говорил мне это месяц назад, на следующий день после того, как Ветрова объявили в розыск.

Он говорил это практически каждый последующий день, будто пытаясь достучаться до меня, — что бессмысленно, ведь я все уже решила.

— Я всегда буду рядом, настолько, насколько ты подпустишь меня. Ты должна знать: что бы ни случилось в твоей жизни, я всегда помогу тебе, поддержу или просто выслушаю. Возможно, я был плохим мужем. У меня теперь есть время осмыслить свои ошибки.

Я печально улыбаюсь.

— Ты не был плохим мужем.

— Был, — уголок его губ дергается.

— Разве что последние полгода, — прищуриваюсь, улыбаясь.

Миша переплетает мои пальцы со своими и подносит мою руку к губам, целует и снова заглядывает мне в глаза.

— В разводе я стану другим, достойным тебя мужчиной, — говорит серьезно. — Таким, которому захочется еще раз сказать «я согласна».

Так много клятв и обещаний звучит между двумя людьми в тот миг, когда они вступают в брак. Слова легко летят ввысь, рисуя сияющее будущее, где нет ни боли, ни усталости, ни сомнений.

Но самые тихие, самые сильные клятвы рождаются позже — когда двое стоят на пороге развода, хватаясь за обломки собственной истории. Там уже не обещают невозможное, не строят воздушных замков. Вместо громких клятв о вечном счастье звучат простые, бьющие по оголенным нервам слова о собственных ошибках, о ранах, которые сами же друг другу и нанесли.

И именно эти клятвы — не о чудесах, а о честной попытке исправить то, что сломали, — оказываются самыми вескими, самыми настоящими. Потому что в них нет больше иллюзий, только два уставших сердца, которые все еще выбирают друг друга.