Глава 8

— Мы с Коротаевой застряли…

Грудь будто сжимает железный обруч, дышать становится тяжелее.

— Теперь это так называется? — губы сами складываются в усмешку, но сдержать в голосе злость и отчаяние не получается.

— Ты не поняла, — Миша качает головой. — Мы застряли в лифте.

Печальная улыбка на моем лице замирает, я цепенею изнутри.

Вспоминаю нашу первую встречу, ту, в лифте. Наш разговор, его взгляды, флирт.

— Вы застряли… как мы когда-то? — спрашиваю почти шепотом, хотя знаю — сравнение ранит. И его, и меня.

— Вряд ли это было кем-то спланировано, — теперь уже муж усмехается, будто мы обсуждаем нелепое совпадение.

— Что произошло в лифте? — перед глазами картины одна хуже другой.

Миша поднимается и делает шаг ко мне, потом еще один.

Я не двигаюсь. Ноги будто приросли к полу. В груди пульсирует бешеный страх, гулко бьется сердце.

Он подходит ближе, тянет руку, берет меня за локоть — не крепко, но достаточно ощутимо, чтобы я почувствовала: силы у него больше. Всегда больше.

— Посмотри на меня, котенок, — произносит мягко, почти ласково.

Я поняла вдруг, что начала ненавидеть это прозвище, оно стало звучать так, будто я нерадивое дитя. Глупое и ничего не понимающее, в отличие от мужа.

Поднимаю глаза. В его взгляде мягкость, усталость и… что-то еще.

Он будто хочет пожалеть меня.

Или убедить самого себя, что все под контролем.

— Анна была сильно пьяна, — говорит, глядя мне в лицо, словно проверяя, каждое ли слово я понимаю. — Она пыталась поцеловать меня. Я остановил ее сразу. Она… плакала, жаловалась на мужа, рассказывала, какой он жестокий. Просто отчаявшаяся женщина, понимаешь? Ничего не было, Вера, — голос его почти умоляющий. — Она потом сама мне позвонила, извинилась, пришла в ресторан, просила простить за случившееся.

Я слушаю, и внутри все закручивается в тугой узел. Какая-то часть меня хочет поверить.

Другая смеется над моей наивностью.

Анна, эта уверенная, ухоженная, надменная женщина. Разве такие бросаются с пьяными поцелуями?

— Почему ты не рассказал мне сразу? — мой вопрос звучит как мольба, и я ненавижу себя за это.

Он тяжело вздыхает, отворачивается, будто подбирает слова.

— Все это не имеет значения, — наконец выдает. — Тем более дело Коротаевой закрыто. Было и прошло. Чего только не творят пьяные бабы. — Усмешка выходит натянутой, неуместной, будто он сам не рад это произносить. — Я не хотел, чтобы ты нервничала, ревновала к каждой моей клиентке. Я только пытался уберечь тебя. Но, видимо, сделал еще хуже.

Мои плечи опускаются, а руки бессильно повисают вдоль тела.

Объяснения его разумные, логичные, взвешенные. И все же я не могу успокоиться.

Миша притягивает меня к себе и обнимает за плечи.

— Прости, что не сказал правду сразу. Я не хочу, чтобы между нами было недоверие. — шепчет, целуя в висок.

Муж немного отстраняется от меня и выставляет перед моим лицом пятерню, говорит серьезно:

— Клятвенно обещаю, что больше ни словом, ни делом, я не заставлю тебя ревновать и верну утраченное доверие.

Не дождавшись от меня какой-либо реакции, притягивает снова к себе. Его рука медленно скользит по моей спине, сердце бьется ровно и спокойно.

А я все еще боюсь дышать, боюсь шелохнуться, чтобы нечто хрупкое внутри не лопнуло.

Он мне врет?

Если нет, какого черта у меня такое ощущение, будто я наелась тухлятины, которая встала поперек горла?

Мы не двигаемся несколько минут, потом я слышу, как у мужа в кармане брюк вибрирует телефон.

Миша вздрагивает, еле заметно напрягается, но тут же берет себя в руки.

— Я схожу за Матвеем, — отстраняется от меня и смотрит с легкой, открытой, такой родной улыбкой. — Ему пора спать. Завтра ведь школа.

И уходит, на ходу вытаскивая телефон из кармана, а я смотрю ему вслед.

Он не торопится, не прячется, идет к двери спокойным и уверенным шагом, как человек, которому нечего скрывать.

Или как человек, который прекрасно умеет это делать.