48

Виктор.

Выйдя от Саши, мне хотелось наложить на себя руки в прямом смысле. Я не представлял, что такое может произойти в моей семье. Я не представлял, что такое может произойти с моей женщиной. Для меня это было не ударом, не громом среди ясного неба, для меня это было просто прямой наводкой в могилу.

И все.

Я не представлял, как с этим жить, что с этим делать. Вся наша жизнь, которая у меня была с Сашей.. Выходило‚ что она не просто меня там в какой-то период времени побаивалась, а выходило‚ что вполне возможно я её пугал весь брак. И это означало‚ что я был ничем не лучше. Возможно даже хуже, от того, что продолбался, подставился и предал её в самой ужасной форме. Я действительно не понимал, как так могло произойти‚ что за столько лет мы не затрагивали эту тему.

Но Я- то понятно. Я её не затрагивал. Я хотел быть очень тактичным по отношению к Александре, потому что она закрыла всю память на замки и каждый раз, когда где-то в разговорах всплывала ситуация ‚ что она была замужем, все это сводилось к опущенным глазам и грусти на лице. Мне казалось ‚ что это скорбь.

Но это была боль.

И несмотря на то, что столько лет я не копался в её прошлом- это не оправдывало меня. Я просто принял позицию того, что у моей любимой женщины был брак до меня. Был мужчина, который ей был дорог и поэтому она очень сильно переживает и не хочет пускать меня в ту часть жизни, которая была до. Я принял это за правило. Я принял это за какую-то истину и не пытался с молотком, с топором лезть туда, куда не пускали.

А видимо надо было.

Видимо сразу надо было.

У меня возникал вопрос, как это моя любимая, многоуважаемая тёщенька язык за зубами умудрилась держать на протяжении стольких лет брака? Почему при первом удобном случае она не открыла рот и не выдала ничего подобного? Почему она это выдала Тимофею? Ему-то за что?

Я шёл по тропинке вдоль сада и понимал ‚ что голова от этих рассуждений начинает ехать. Я понимал ‚ что у меня не было никакого шанса ни на прощение, ни на то, чтобы развернуть эту ситуацию другим углом. Я просто видел, понимал, что это конец и в этом финале мне остро необходимо хотя бы сохранить хорошую память о нашем браке.

Она была права тем, что в благодарность за столько лет не стала перегрызать мне горло и наверное даже была права в моменте, когда сказала ‚ что я не её герой.

Она сама у себя герой.

Конечно, какой из меня, к чёртовой матери, герой?

Я бы понял, если бы я её не предавал и узнал об этом сейчас, без шлейфа измены за спиной. Я бы возможно был для неё героем. Возможно, тогда бы она действительно доверилась мне, укуталась в мои объятия, и я действительно бы мог ей чем-то помочь. Но после череды дерьма, которая свалилась на неё от меня, она никогда не склонит голову и не позволит приблизиться к себе.

В глазах резало. Сердце грохотало в груди. Мобильник постоянно вибрировал, но я старался заглушить его шум громкими мыслями. Было чувство‚ что жизнь катится под откос. Да нет, она уже туда скатилась и в этом разводе мне оставалось быть только человеком- не обиженным мужем, который чего-то там недополучил в браке, не разъярённым отцом.

Только человеком.

Суд пройдёт хорошо. Надо будет самому поговорить с Одинцовым. Несмотря на то, что он меня бесил, надо самому поговорить с Одинцовым и прийти к какому-то соглашению. Я не собирался трепать нервы Саше ещё тем, что буду цепляться и давиться за каждую копейку. Да и то это, знаете, способ провинившегося дурака, пытаться манипулировать женой деньгами.

Не хотел, не хотел. Уже не хотел.

Мобильник вибрировал в кармане и я его прихлопнул, чтобы не раздражал.

Двинулся медленно по дороге посёлка для того, чтобы не сорваться и не вдарить по газам. А зная, что я теперь однорукий пират моё желание лечь в могилу могло обрести вполне реальную форму.

Горло продрало, когда я выехал с поворота и поднялся на главную улицу. Сашке машину надо поменять- покоцал, поцарапал. С Тимом надо поговорить. С Тимом обязательно надо поговорить. Он был моим сыном несмотря на то, что я ляпнул. Он был моим сыном до мозга костей. Он был моим ребёнком. Я сам его одевал. Я сам с ним учился смеяться, кататься на дебильных самокатах. Я все с ним делал сам.

Это был мой сын. Я не хотел потерять ещё и его. Хотя я его уже потерял. Одна сказанная фраза поставила точку в наших отношениях- Тима у меня не было.

И будь проклят тот день, когда я вдруг подумал, будто бы мне все можно.

Будь проклят тот день, когда я решил ‚ что от одной измены ничего не случится.

Будь проклят тот день в Питере, когда я взял и все вывалил на Сашу.

Нельзя было вообще об этом говорить. Надо было тихонечко спровадить Эмму на аборт и закрыть эту тему раз и навсегда. И не открывать свою пасть, когда говорил про Тимофея, потому что Тим мой сын: сильный, смелый, правильный, умный, мудрый.

Тим- мой.

Только я ему нафиг не нужен был. Сейчас он во мне разочарован. Ему абсолютно без разницы, что я сейчас сделаю. Я для него не имею никакой ценности.

Но это же мой мальчишка.

— Пап, — в восемь лет произнёс тихо Тим, — я тоже хочу, как все пацаны на кикбоксинг ходить.

А у нас тогда была школа детского спорта. Мы ещё жили в такой хрущевке, где первые этажи слишком высоко и подвалы отдавали под такие секции. Спустились с ним. Поговорил с тренером.

— Пап, я теперь буду сильным, как ты?

— Ещё сильнее. — Садясь на корточки, признался я, поправляя на Тимофее футболку. — Давай, беги. Я подожду тебя.

Я все с ним делал впервые. Впервые шёл на секции. Впервые сажал на велосипед.

Впервые помогал от Сашки прятать сбитые костяшки пальцев, потому что за девчонку подрался в школе.

Тим был моим сыном, но я это просрал. Жену, семью, детей. Я все сделал для того, чтобы оказаться в этой точке сейчас.