Глава 25

АЛЕКСАНДР

Ууугу…

Ну, по идее… эта полоска с мощностью должна соотноситься с этой конфоркой. Правильно же?

Примеряюсь… Вроде да. Пробую. Огонь! В почти прямом смысле! Подключилось что надо! Хорошо, что у Светы тут управление сенсорное. Мне как-то привычнее.

Да и вообще, что тут сложного-то? Вот я и говорю: элементарно, Ватсон!

Скоро желудки больных станут требовать пищи. Итак, вода, курица. Выбираю самую высокую мощность. На этом все. Изо всех сил я убеждаю себя, что справлюсь. Оставляю кастрюлю на плите, накрываю крышкой. Возвращаюсь к Свете с Володей.

Тишина после врача давит на уши. Я стою в центре комнаты, и меня разрывает. Цветик на диване, лицо бледное, веки полуопущены. Володя пристроился рядом, его щека горит, парень дышит тяжеловато. Две задачи, а я один. Чувствую себя диспетчером на разгромленном аэродроме.

Мой мозг пытается выстроить логистику. Надо воды им принести. Тащу стакан, помогаю Свете приподняться. Она приоткрывает глаза, делает маленький глоток и слабо отстраняется.

— Температуру Володе надо измерить… — хрипит она. — Не подашь градусник? На верхней полочке справа.

— Сейчас, — бурчу я и ищу глазами добычу.

О, нашел!

Поворачиваюсь к Володе. Он смотрит на меня большущими глазами.

— Давай-давай. А потом маме поставим, — уверяю сына.

Тот молча кивает. Пока электронный градусник пищит у Светы, я листаю в памяти инструкции врача. Какая таблетка через сколько. Неа, так не прокатит, надо бы освежить воспоминания, а где листок с назначением?

Чувствую на себе взгляд Володи. А потом слышу его шепот:

— Ма-ам, а что он в коробке копается? Я не буду ничего пить.

— Я не копаюсь! — огрызаюсь в сердцах, хотя именно это и делаю. — Я систематизирую!

Володя наклоняется к матери и шепчет так, будто я за стеной и ничегошеньки не услышу:

— Какой-то он грозный стал…

Меня будто щелкнули по носу. Да, грозный! И нервный! Потому что я тут как слон в посудной лавке! Потому что боюсь навредить. Потому что состояние Светы сжимает мне горло тугой петлей!

Кхм… Беру себя в руки. Опять раздаю лекарства, жду пока больные закапают себе носы. Руки действуют четко, а внутри все дрожит от беспокойства.

— Саш, — зовет Света задумчиво. — Тебе не кажется, что что-то шипит?

Шипит?.. Да что у меня може…

Твою ж мать!!! Подскакиваю на месте и несусь в кухню.

На плите уже бушует белое месиво. Вода с пеной переливаются через край, весело играя с крышкой, и льются прямо на гарнитур и пол. Черт! Резко выключаю плиту.

— Саш? — слабо хрипит Цветик из комнаты. — У тебя все хорошо?

Печальным взглядом обвожу все это великолепие. Ой-ёёё…

— Нормально! Лежи! — отзываюсь, тихо всхлипывая. Мне сейчас почти физически больно.

Смотрю и смотрю на этот маленький апокалипсис. Злюсь на себя, на эту курицу, на всю ситуацию! Гнев подкатывает к горлу, но я сдерживаюсь. Нужны тряпки.

И где тут у нее тряпки?!

Открываю шкаф под раковиной. Там идеальный порядок, который для меня — настоящий шифр. Беру первую попавшуюся салфетку. Скидываю рубашку, чтобы не заляпать, и как есть, с голым торсом начинаю отдраивать плиту. И полкухни в придачу.

В голове стучит динамичное: «Неудачник. Даже бульон сварить не можешь».

— Пахнет горелым, — доносится из комнаты голос Володи.

— Это не горелое! — рявкаю я и тут же ловлю себя на излишней резкости тона. Выдыхаю. — Это… такой аромат!

«Аромат борьбы», — уже тише проговариваю я сам себе в пустоту кухни.

Как только расправляюсь с неприятным беспорядком, захожу на второй круг.

Стою над кастрюлей, как часовой. Не отхожу ни на шаг. А она еще так медленно закипает, зараза! Но я в итоге побеждаю.

Потом дело за компотом. Сухофрукты, вода. Что может быть проще?!

Наученный горьким опытом, ставлю на маленький огонь. Иду проверить больных. Когда возвращаюсь, в кастрюле лежат бесчисленные разбухшие сухофрукты. Воды нет. Вообще. Нет, возможно, где-то на дне… Если очень тщательно поискать…

Очень медленно выдыхаю… Я стою и тупо смотрю на это. Чешу затылок. В висках пульсирует усталость.

— Ну и ладно, — утешаю сам себя, стараясь не раскиснуть. — Будем считать, что это концентрат. Разведем.

Старания мои все же хоть немного, но оправдались. Компот никуда не вытек, остался в кастрюле.

К вечеру Света наконец проваливается в тяжелый сон, ее дыхание выравнивается. Зову малого с собой в кухню. А он отказывается пить мой «компот», который я все-таки разбавил водой.

— Несладкий, — заявляет пациент, отодвигая кружку.

Воздух выпускаю со свистом, как спущенный мяч.

— Я старался, если что.

— Ну и что? — пожимает он плечами. — Он невкусный!

Хочу уже злобно выплеснуть содержимое чашки в раковину, но что-то меня останавливает. Отпиваю из кружки. Фу! Гадость какая! Действительно невкусный. Что ж я ребятенка мучаю?

— Так, ладно. С компотом не сложилось. А есть хочешь?

— Неа.

— Признавайся, разбойник. Что вы с мамой дальше делаете всегда?

— Как что? Зубы чистим. Пижаму ищем. Мама еще кремом мажется.

— Этот момент мы опустим. А зубы… вперед и с песней.

Киваю на дверь санузла.

— Чего? — недоумевает Володя.

— Я говорю в ванную продефилируйте, пожалуйста.

— Чего, — он еще сильнее округляет глаза.

Я очень сдержанно вздыхаю и натягиваю улыбку на лицо. Пошире.

— В ванную проходи, ладно?

— А! Так бы сразу и сказал. Хорошо! — заявляет радостно и вприпрыжку бежит к раковине.

Я надеюсь, это финальный аккорд. Сейчас он быстренько сполоснет рот и…

— Ой, — расстроенно роняет мелкий.

— Что «ой»?.. — настораживаюсь мигом.

— У меня тут это… — произносит малой растерянно и теребит тюбик.

— Что «это»?

Я нетерпеливо складываю руки на груди. Мне кажется, у меня уже поясница болит…

— Паста кончилась.

— А что, запасной нет?

— У-у, — ретиво мотает он головой.

Приплыли.

— Мамину возьми. Вот.

Протягиваю.

— Не буду я! От нее щиплет! Она горькая! — отворачивается. — И от нее тошнит!

Взрослый тюбик вызывает у парня гримасу отвращения.

У меня самого уже сводит желудок. Этот день — сплошная полоса унизительных провалов. Беру телефон. Открываю приложение доставки. Зло, отчаянно тычу в экран. Заказываю десять тюбиков такой же детской пасты. Чтобы больше никогда! Никогда не чувствовать себя идиотом! Заодно — щетку себе. И полотенце! Назло всем!

Пижаму нашли быстро. Синяя, с огромным кораблем на груди. Володя уже устало трет глаза. Ну, вот и все. Можно выдохнуть, выключить свет и…

— А мама мне ска-аазки всегда читает...

Воздух застревает вот где-то у самого выхода, я почти давлюсь им. И закусываю нижнюю губу.

— А чего нет, — роняю, скорее, для себя, чем для Володи. Настраиваюсь. — И мы почитаем. Правильно?

— Да! — обрадованно соглашается малой.

Его кровать узкая, я даже и не мечтаю там поместиться. Усаживаюсь на пол, вытягиваю ноги (боже, какое счастье!), прислоняюсь спиной к бортику, раскрываю книгу. Начинаю читать про пиратов. Голос звучит глухо, я сам еле шевелю языком от усталости. Строки плывут перед глазами. Веки наливаются свинцом. А потом мир вокруг перестает существовать, растворяясь в…

Вздрагиваю от прикосновения. Маленькая теплая ладошка лежит на моей щеке.

— Ты что, уснул?

— Кто? Я?! Нет! — вру я, резко открывая глаза. Сердце колотится. — Я просто… слишком глубоко погрузился в сюжет. На чем мы остановились?

— Давай лучше ночник, — предлагает он, зевая. — И дверь открой, а то душно.

Поднимаюсь. Все тело ноет, шея болит, как будто меня всю ночь кололи иголками. Володя внимательно смотрит на меня с кровати.

— А ты зачем на полу лег? Мама всегда рядом ложится. Тут мягко.

Ребенок не пытается меня уязвить, он просто сообщает, как правильно. Я потираю ноющую шею, вздыхаю и осторожно пристраиваюсь рядом с сыном, на самый краешек. Мягкость матраса обволакивает спину, как благословение. Ах, черт, как же хорошо. Это не грубый жесткий пол. У меня аж звезды в глазах замелькали. Как же я устал-то сегодня… Опускаю веки всего на секунду… А просыпаюсь от гнетущей тишины.

Осматриваюсь. Рядом пусто. Поднимаюсь и заглядываю в гостиную. Света еще спит, хотя уже светло. Смотрю на часы: без десяти одиннадцать. В желудке холодная пустота. Эх, с ужином вчера так и не сложилось.

Из кухни доносится аппетитный хруст и тихое чавканье. Та-аак…

— Привет, — здороваюсь с сыном, оглядывая место преступления.

Володя уплетает хлопья прямо из пачки.

— Я есть хочу, — оправдывается он, как только видит меня.

— Бульон! — почти радостно восклицаю я. — Я же вчера сварил!

Воодушевление подбадривает. Тянусь к чашкам. Разогреваю. Ставлю перед ребенком. Тот уныло заглядывает в тарелку, потом смотрит на меня.

— Одна вода, что ли? — уточняет недоверчиво.

— Это же бульон! — защищаю я свое творение. — Смотри какой классный! Он вообще… прозрачный вон.

— Мама всегда мясо кладет. И яйцо. Только с твердым желтком. А то я мягкий не люблю.

Вздыхаю.

И чувствую, как моя уверенность испаряется, как тот самый бульон из кастрюли.

— Без яйца… никак нельзя? — сдаюсь я.

Он вздыхает, как старый мудрец, и начинает нехотя прихлебывать.

Иду в ванную. В зеркале мелькает странный незнакомец: помятое лицо, тени под глазами, волосы торчат в разные стороны. Отвратительно. Взгляд снова машинально скользит по часам на запястье.

11:10. Не так уж и поздно…

И тут внутри все обрывается.

Ледяная волна накатывает снизу вверх. Лицо в зеркале белеет. Быстро, судорожно, приглаживаю волосы мокрыми ладонями. Направляю в лицо ледяные струи, стараясь не завопить от досады. Хватаю новое, колючее, еще не стиранное полотенце и вытираюсь этим ужасом!

Паника гонит меня в комнату. Рубашка. Надо надеть рубашку! Куда она, черт возьми, запропастилась?! Нашел! Натягиваю на себя это измятое нечто, а пальцы не слушаются, застегиваю пуговицы криво. Перестегиваю. Ноут! Какое счастье, что я по привычке захватил его! Включаю. Аааа!!! Заряд 3%. Где тут у Володи свободные розетки? Где? На подоконнике? Ладно, сойдет! Приседаю на корточки, подключаюсь, все равно до стола провод не дотянется. Какой же идиот на утро после свадьбы в одиннадцать утра назначает важные совещания?! И да, я очень хорошо знаю этого идиота. В зеркале недавно наблюдал!

Сейчас-сейчас… почти!

Я пароль от вай-фая не знаю!!! Что же делать?! Пока подключаю интернет через телефон, в панике слежу за временем.

Онлайн СОВЕТ ДИРЕКТОРОВ уже двадцать минут как начался!!!

Подключаюсь. На экране появляются знакомые строгие лица.

Меня тоже все видят. На фоне плаката с кораблем и уныло повисшем на гвозде мечом. Я стараюсь вести себя привычно сдержанно, как будто у меня все нормально. Как будто это не мои волосы все еще влажные и торчат в разные стороны. Как будто это не моя рубашка измята так, словно ее полгода не гладили. И ладно еще хоть вмятина от подушки на щеке разгладилась!

Ноут приходится разместить на коленях, а сам я усаживаюсь на край Володькиной кровати.

Солидные мужчины на экране, на фоне которых я сейчас выгляжу, как оборванец, ничего не понимают, предпочитая держать выводы при себе. Вон как тщательно меня разглядывают, заставляя сделать хорошую мину при плохой игре.

Глубокий вдох… и я включаю режим «все под контролем». Поехали.

— Джентльмены. Приветствую. Прошу прощения за небольшую задержку, — начинаю я, голос звучит хрипло, но твердо. — Возникли небольшие технические неполадки.

Начинаю совещание. Обсуждаем цифры и текущие проблемы, требующие моего немедленного вмешательства. Я втягиваюсь, дискуссия успокаивает. Привычный мир жестких рамок и четкого планирования придает бодрости и вселяет ощущение безопасности.

И тут… в кадре, прямо над моим плечом, возникает лицо Володи. Он только что запрыгнул на кровать и теперь с интересом наблюдает за происходящим, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— А что ты делаешь? Играешь? — интересуется он.

У меня перехватывает дыхание.

— Нет, — отвечаю вполоборота. — У меня совещание.

— А что такое совещание?

— Это когда люди обсуждают важные вопросы.

— А эти дяди кто?

— Мои коллеги. Это совет директоров.

— А что они тебе советуют? Как надо поступить?

— Как надо поступить я и так знаю. Они просто доносят до меня информацию.

— А какую? — с детской непосредственностью уточняет Володя, тянется носом к экрану, но для надежности все же держится за меня.

— Важную, Володь…

Предупредительно смотрю на ребенка.

— А чего они молчат тогда? — сын кивает на экран. Директора действительно как воды в рот набрали. Да у них, того и гляди, сейчас еще и глаза из орбит повыскакивают и волосы поседеют… — У тебя, что, картинка зависла?!

Я чувствую, как по спине бегут мурашки.

— Они нас слышат, — выдавливаю я как можно ровнее, аккуратно. Уверенно усаживаю Володю рядом.

— Прикольно. Я с тобой тогда!

— Только тихо. Рот на замок.

— А как я замок на рот повешу?

Я сжимаю кулаки от бессилия и заставляю себя выдохнуть, ладно… сам виноват. Отставить фразеологизмы!

Володя пробегается по мне любопытным искристым взглядом и поджимает ноги. Я пытаюсь вернуться к обсуждению, делаю вид, что ничего не произошло. И в этот момент сын, внимательно разглядев меня, сообщает на всю комнату:

— Ой, а у тебя пятно на рубашке. Вот! — на плече чувствую мягкое прикосновение. — Это, наверное, когда ты полы в кухне мыл!

Тишина в эфире становится абсолютной. Во мне с хрустом что-то доламывается. Я медленно поднимаю ладонь и со звонким шлепком накрываю ею лицо. Звук получается сочный, звонкий.

— Господа. Я прошу прощения, — как можно строже гляжу на экран. — Технические неполадки все-таки победить не удалось. Благодарю за потраченное время. Встреча переносится на завтра, — оглашаю в камеру. — Подробности мой секретарь сообщит вам чуть позже. Всем спасибо.

Захлопываю ноутбук, взгляд, не мигая, замирает в одной точке.

Странное клокочущее чувство в груди заставляет меня уронить лицо в ладони. Горячая волна бессилия накрывает с головой, какой там к черту контроль?! Я сижу, ощущая, как из глубины начинает подниматься легкая дрожь. Сначала она хватает грудную клетку. Потом плечи. Из горла вырывается странный сдавленный звук.

Маленькая рука осторожно касается моей спины, заботливо поглаживает.

— Эээй… А что случилось? Ты чего? — с сочувствием произносит Володя. — Ты плачешь?

Этих слов мне хватает, чтобы так и не суметь сдержаться. Дрожь прорывается наружу. Дикий, неконтролируемый смех взрывает молчащее пространство, я хохочу до слез, до боли в животе и рези между ребрами. Сижу, уткнувшись лицом в колени, трясясь всем телом. Абсурд двух прошедших дней брызгает из глаз, передавая веселье Володе. Тот тоже сначала настороженно улыбается и спустя полминуты уже заразительно звонко смеется на всю комнату.

Я обнимаю маленький смешной комочек в пижаме с кораблем, и мы оба трясемся от смеха.

— Ничего… ничего не случилось! — давясь, отвечаю я. — Мне давно не было так весело! Спасибо тебе.

— За что?

Володя вдруг становится серьезным.

— За самое лучшее утро в моей жизни… — признаюсь откровенно.

В дверях появляется Света:

— А что это у вас тут происходит? Ой, а ты разве не уехал?

Она бледная, движения замедленные, видно, что еще слаба.

— Не успел, — вытираю глаза, окончательно сбрасывая с себя смешинку.

— А чего глаза красные?

— От радости.

— Доброе утро вам, — она качает головой и скептично смотрит на сына. — Как самочувствие, капитан?

— Нормально, — тараторит Володя. — Мы вчера книжку читали! А еще у нас паста закончилась!

— Да как же? — удивляется Света. — В выдвижном ящике под раковиной ведь две новых. Не распакованных еще.

Мы с Володей переглядываемся. Мой внутренний идиот ликует.

— Я туда не догадался посмотреть. Мы не там искали, — признаюсь. — Я, чтоб уж наверняка, десять тюбиков заказал. Вчера и привезли.

Светкина челюсть грациозно опускается:

— Десять? Как десять?!

— Ну, про запас… — не вижу проблемы? Чем плохо-то? — А что, не нужно было?

— Эта паста какая-то неудачная, я решила ее больше не покупать, — тихо говорит она. — Да и Володе не понравилась по вкусу.

Я просто закрываю глаза. Иду ко дну.

— Ээээ...— тянет мелкий, и я подхватываю:

— Володе много чего по вкусу не нравится. Ладно, — отбрасываю в сторону все несостыковки. — Есть будешь?

— Нет.

— Тогда хотя бы компот… пожуй.

Она смотрит на меня непонимающе.

— В смысле, пожуй?

— Ну, вода вся впиталась. Остались… ягоды.

Уголки ее губ подозрительно дергаются. Она отворачивается, чтобы я не видел улыбки.

— Ничего себе, как много ты успел. Пойдем, похвастаешься.

Она направляется в кухню. Я следую за ней, как провинившийся щенок.

— И что это за склад тряпок?

— Это я бульон варил, — мрачно поясняю я.

— Ты?! — Света потрясена до глубины души. — И как успехи?

Заглядывает в кастрюлю. Принюхивается.

— Пятьдесят на пятьдесят. Половина бульона от меня сбежала. Но вторая точно на месте.

— Вау. Спасибо, — это как будто больше вопрос, чем утверждение. — Удивил.

Она молча кипятит чайник, каким-то волшебным образом выцеживает из моей кастрюли оставшуюся жидкость, смешивает с теплой водой и предлагает Володе. Тот пьет и зажмуривается от удовольствия:

— М-м-м, сла-адкий!

— Ты же говорил, он невкусный! — возмущаюсь в сердцах!

— Настоялся, наверное, уже, — весело замечает Света, и ее взгляд, скользнув по мне, теплеет. — Папа у нас сегодня молодец. Что бы мы без него делали.

Слово «папа» колоколом ударяет по их домашнему уюту. Воздух раскаляется. В груди что-то тянет, мне становится трудно дышать от неожиданности и от страха, что это хрупкое может разбиться навсегда.

— Зато бульон вкусный. Только яичка не хватает, и посолить надо, — улыбается мелкий.

Когда Володя уходит умываться, мы остаемся в кухне вдвоем. Между нами простираются километры неловкости и невысказанного.

— И как ты теперь? — уточняет она, глядя в окно. — Что скажешь невесте? Дома ведь не ночевал.

Хорошо, что она не интересуется светскими слухами. Не хочу сейчас обсуждать несостоявшуюся свадьбу. Переключаю тему.

— Как ты себя чувствуешь, Свет?

— Как разбитое корыто, — усмехается она. — Голова тяжелая. На глаза давит. Хочется прилечь.

— Так иди.

— Давай твой бульон доведем до ума.

Вместе добавляем соль, варим яйца. Цветик коротко объясняет что и зачем, говорит «спасибо», и в этом слове нет прежней колючести. Потом ее клонит в сон.

Идем мерить температуру. Володя уже почти ожил, вертится, как юла. У Светы — 38,3. Она ложится на диван, но не спит, а листает телефон, отвечая на рабочие сообщения. Я вижу, как тяжелеют ее веки, как пальцы замедляются на экране. Через час телефон вываливается из ее ослабевшей руки и дыхание становится ровным и глубоким. Она снова спит.

Я вспоминаю, что еще не дал инструкции секретарю.

Отхожу к окну. Формулирую для Марины четкие указания: все встречи переносятся, звонки только экстренные. Завтра вечером вновь собрать директоров. Звоню водителю, утверждаю, что сегодня Юра не понадобится. Отключаю телефон. Тишина, наконец, становится полной и принадлежит только этой квартире.

Пока Света спит, мы с Володей занимаемся мужскими делами: он приносит коробку с пазлом на сто шестьдесят деталей, и мы все их высыпаем на пол. Садимся друг напротив друга, и весь внешний мир перестает существовать.

Справляемся быстро.

Потом достаем конструктор.

Первое время молчим, соединяя детали, потом начинается неторопливый разговор.

— А что ты делаешь на работе? — не глядя на меня, спрашивает Володя.

— Дома строю, — отвечаю я, тянусь к зеленой основе. — Большие, многоэтажные. Из бетона и стекла.

— А сложно?

— Иногда. Нужно все точно рассчитать, чтобы не рухнуло.

— А я корабли хочу строить, — сообщает он доверительно. — Чтобы через океан переплыть. Или подводные лодки.

— Это еще сложнее, — констатирую я. — Там вода, давление.

— А ты как строишь?

Я рассказываю, как ставят бетонные блоки, как растут этажи и строятся дома. Мы болтаем, не глядя друг на друга.

Его пальцы ловко и быстро стыкуют детали. Мои — нарочно медленно.

Разговор течет сам собой. Я рассказываю про кран, который может поднять целую квартиру. Он — про документальный фильм про акул. Это не душевная беседа, а просто обмен фактами. Но в этой тихой, сосредоточенной работе, в этих редких репликах, рождается что-то новое. Осторожное уважение. Интерес. Он ловко прищелкнул деталь на место, я не смог — он показал, как надо. Я нашел потерявшийся кусочек палубы — он одобрительно кивнул.

Потом Володя начал зевать, и мы снова ложимся на его кровать. На этот раз я сразу игнорирую пол.

Я лежу и смотрю в потолок. Усталость накрывает меня тяжелым теплым одеялом. В голове нет мыслей, только смутное, непривычное чувство покоя. Последнее, что я помню перед сном, — это тихий звук ровного детского дыхания где-то у моего плеча.

СВЕТЛАНА

Просыпаюсь от того, что в квартире слишком тихо. В голове завис тяжелый, но уже не такой густой туман. На часах почти шесть, за окном ранние сумерки. Встаю, плетусь в детскую, проверить Володю.

В комнате не горит свет, на кровати я подмечаю два силуэта. Володя сидит на корточках рядом с Сашей и… гладит его по спине, медленно и осторожно.

— Мам, — шепчет он, заметив меня. — Он трясется. Ему очень холодно. Я его своим одеялом укрыл.

Сердце подскакивает.

Подхожу ближе: Саша лежит на боку, поджав ноги и стараясь свернуться в клубок. Его действительно трясет мелкой и частой дрожью, будто он лежит не под одеялом, а на холодном бетоне на лютом морозе. Иногда раздается странный звук — это он отрывисто дышит.

— Саш, — осторожно трогаю его плечо. — Саша, проснись.

— М-м? Что? — он бормочет, не открывая глаз, пытаясь укутаться сильнее. — Холодно… Закрой окно, ребенка простудишь…

Он стонет, отказываясь двигаться. Володя смотрит на меня большими, полными беспокойства глазами.

— Саш, это не окно, — возражаю без сомнений. Прикладываю ладонь к его лбу. Кожа сухая и обжигающе горячая, прямо печет. — Ты от нас заразился. Вставай, пойдем на диван. Температуру померим, и я буду компотом тебя отпаивать.