Глава 30

АЛЕКСАНДР

Я стою в прихожей и впервые за долгое время никуда не тороплюсь.

Странное это ощущение: время не давит в спину, не шипит над ухом дедлайнами, не требует решений. Я просто прислонился плечом к стене и жду.

Володя носится по квартире с видом, будто мы собираемся в кругосветку, а не просто выйти в парк. Он долго ищет вторую перчатку, вытаскивает из шкафа сразу три куртки, бросая их на пол одну за другой, снова исчезает в комнате, возвращается со штанами.

— Ну что, готов? — веселюсь я.

— Эту! — объявляет он и тут же хмурится. — Нет… она теплая. А вдруг жарко?

— На улице прохладно, — спокойно отвечаю я. — И ветрено. В ней будет нормально.

— А если я спарюсь?

Он смотрит на меня с серьезностью взрослого человека, которому предстоит принять судьбоносное решение.

— Тогда расстегнешь у ворота, — смеюсь я. — Или снимешь шарф.

Он замирает, переваривая информацию. Потом кивает, но тут же хватает другую куртку — тонкую, с капюшоном.

— А эта?

Я не вздыхаю, не закатываю глаза, не смотрю на часы, как сделал бы раньше. Я просто жду, наслаждаясь моментом.

— Выбирай сам, — предлагаю, — какая тебе нравится больше. Но лучше ориентироваться по погоде.

Он смотрит на обе куртки, потом на меня, снова на куртки.

— Может, маму спросить?

Света в комнате разговаривает по телефону, выясняет рабочий вопрос.

— Мама пока занята, — киваю на дверь.

Сын в итоге решает:

— Ладно. Теплую.

Подходит ко мне, разворачивается спиной. Я приседаю, помогаю просунуть руки в рукава, аккуратно подтягиваю молнию. Она заедает на груди.

— Погоди, — успокаиваю Володю, потому что он уже начал дергать молнию и злиться. Медленно освобождаю ткань, снова веду бегунок вверх. — Постой спокойно.

Сын нетерпеливо ждет, но слушается: больше не дергается.

И это почему-то бьет сильнее всего. Он ко мне прислушивается…

Не сдержав порыв, я обнимаю малого, понимая, что за такое короткое время он занял много места в моей душе.

Света наблюдает за нами, закончив разговор. Я чувствую ее взгляд, но не поднимаю голову. Не хочу спугнуть этот момент. Мне приятно ее пристальное внимание, словно она пытается что-то рассмотреть во мне. Что-то, что она четко видела раньше.

— А теперь готов? — снова интересуюсь у сына.

— Ага, — Володя кивает и тут же тянется к кроссовкам. — Я сам!

Он путается в шнурках — еще не умеет завязывать, вновь сердится, сопит, вызывая у меня улыбку. Я молча жду, потом помогаю. Не торопя. Не командуя, как привык.

— Володь. В обувнице ведь на липучках есть, — объявляет Света, присоединяясь к нам.

— Не-не! Я эти хочу! Они крутые! Как у папы!

Да, я сегодня, признаться, налегке: без привычного «скафандра». В спортивном костюме и «модных взрослых» кроссовках.

Когда мы выходим, Света вдруг выдает:

— Спасибо.

Я смотрю на нее вопросительно.

— За терпение, — тихо добавляет она. — Иногда даже мне хочется прикрикнуть.

Я пожимаю плечами.

— Не за что. Это не подвиг.

Но внутри меня что-то сдвигается. Как будто я впервые делаю не «правильно», а просто… нормально.

В парк мы идем пешком. Я держу Володю за руку. Он шлепает по почти высохшим лужам, иногда подпрыгивает, пытаясь дотянуться до веток и сорвать листок.

— А ты всегда здесь гуляешь? — спрашивает он.

— Не всегда, — отвечаю честно. — Я вообще очень мало гуляю.

— А почему? — удивляется сын.

И действительно.

— Я… — пытаюсь подобрать честный ответ. — Раньше не предполагал, насколько это важно. Был обычно занят своими делами.

— А теперь? — сын даже останавливается.

— Теперь я пытаюсь найти время для всего, что важно.

Володя вдруг хмурится, я не улавливаю, о чем он думает.

— А что для тебя важно?

— Мне важно быть с тобой и мамой. И чтобы вам было комфортно со мной. И рядом с вами я даже полюбил гулять.

— А ты будешь часто с нами гулять? — не отстает малыш. Ему очень-очень хочется услышать от меня «да».

— Буду, — обещаю искренне. Конечно буду…

Он сжимает мои пальцы чуть крепче и больше не задает вопросов. Словно переваривает наш разговор.

Мы покупаем мороженое, хотя ветер еще не стих. Света ворчит, но Володя сияет так, будто получил главный приз в жизни.

Он ест медленно, сосредоточенно, и все равно умудряется измазаться.

— Ты весь в шоколаде, — подмечаю я по-доброму.

— Я знаю, — он гордо поднимает подбородок. — Так вкуснее.

— И больше стирки… — тихо бурчит Света, заставляя нас с Володей рассмеяться в голос.

Искренне и громко. Ловлю себя на том, что мне легко. И так хорошо, как не было никогда. С тех пор, как она ушла от меня.

Мы садимся на скамейку. Володя забирается мне на колени, утыкается лбом в плечо. Я чувствую его вес, его тепло.

Это так странно: не держать дистанцию. Не считать секунды до окончания встречи, а жить это мгновение.

Я просто здесь.

Света смотрит на нас украдкой. Думает, что я не замечаю. Но я вижу все.

— Таааак, — произношу, глядя на часы. Время прогулки подходит к концу. — Нужно и честь знать.

— А что так мало! Я не хочу домой!

— Я тоже. Но нужно следовать уговору.

Отвожу своих и возвращаюсь домой. Настроение странное — теплое и тревожное одновременно.

Уже утром нахожу отца в гостиной, он смотрит новости. Даже не оборачивается.

— Пап, — зову его.

Он откликается, не поворачивая головы:

— Мм?

— И тебе привет. Вечером ко мне приедет Света с ребенком, — предупреждаю сразу. — На все выходные.

Он медленно переводит на меня ошарашенный взгляд.

— Это еще зачем?

— Потому что я так решил. И потому что я хочу общаться с сыном на своей территории. Надеюсь, ты будешь вести себя, как подобает приличному деду. А если нет, то тебе лучше провести эти выходные в другом месте. И следующие тоже.

Папа недоумевает:

— Ты с ума сошел.

— Нет, — возражаю спокойно. — Я впервые за долгое время в здравом уме.

Он поднимается. Подходит ближе.

— Ты тащишь в дом женщину, которая разрушила твою жизнь. Вспомни, каким ты стал после того, как она тебя бросила! От женщин одни только проблемы!

— Она ничего не разрушала, — роняю жестко. — Разрушил я. Своим отсутствием. Своей работой. Своим вечным «потом». И ты тоже!

— А я-то тут каким боком?!

— Ты и сам знаешь. Ты всегда был ей не рад. Мало того, что ты и свою семью не сберег, хочешь еще и меня туда же?!

— Неблагодарный, — отец повышает голос, театрально задирая нос. — Я ради тебя же старался! Она точно на твои деньги повелась!

— Ради меня?! — не выдерживаю. — А ты? Ты не повелся на них?! Ты всегда жил за мой счет! Всегда знал лучше, как нужно поступить, но никогда ничего не делал!

Он краснеет от злости.

— Я твой отец! Как ты смеешь!

— Так! Я не твой проект! — уже не в силах сдерживаться ору я. — Да и кто ты такой, чтобы мне указывать и каждому давать собственную оценку? Кто ты такой?! У всех моих друзей были нормальные взрослые отцы! Всегда! А у меня был ты! Вечный ребенок, который прятался за чужими решениями! Ты только требовал! Ты постоянно жил в долгах! А мне приходилось вытаскивать тебя из таких ситуаций, что волосы на голове шевелятся! И после этого ты решил учить меня жизни?!

Тишина обрушивается на нас.

— Все, что я делал, было для тебя! И не надо меня попрекать ошибками! Все иногда ошибаются! Твои, как ты выразился, «друзья» в моей шкуре не были! У меня маленький ребенок на руках остался! И мать твоя сбежала при первых же трудностях! Еще неизвестно, каким бы ты был на моем месте!

— Так что ж меня не отдал кому-нибудь? Тебе бы легче жить было.

— А ты и счастлив бы был от меня избавиться! Ну извини, сынок что я не такой, как остальные отцы твоих друзей! Ты самый неблагодарный из всех, кого я знаю! Я каждый свой день отдавал тебе! Так, как мог!

— Да я ненавижу все эти дни, когда ты был рядом! Каждую украденную тобой секунду! И мама сбежала не при первых же сложностях! А потому что выносить тебя невозможно! И ей надоело быть твоей нянькой!

— Твоей «благородной» мамочке не нужен был ни я, ни ты! Поэтому он сбежала с тем, у кого дыры в кармане не было! А Светка твоя просто хотела пожить красиво за твой счет, вот и все! И сейчас хочет! А ты, остолоп, и веришь ей! Любишь до сих пор, идиот! Тобой пользуются, а ты не разберешь под носом ничего! Нельзя женщинам верить! Они всегда предают! И тобой она еще вдоволь попользуется, а я посмотрю на тебя потом!

— Убирайся, — хриплю ему в лицо. — И живи, как хочешь. Раз мозгов у самого много. Собирай вещи и иди, куда нравится! Ты меня достал своим неадекватным поведением! Вечно позоришь меня! Везде! Всегда! Вечно лезешь, куда не просят! Ты даже про сына мне не сказал, потому что не посчитал нужным! Словно это какой-то пустяк! У тебя час собрать вещи! И можешь распоряжаться своей жизнью, как нравится! Время пошло!

Я разворачиваюсь. Меня трясет от злости. Только ему удается вывести меня из себя так, что я перестаю себя контролировать. Очень хочется хлопнуть дверью, но в гостиной ее нет.

Делаю шаг в сторону своего кабинета… и слышу, как что-то негромко падает.

Закатываю глаза и решаю вернуться. Мало ли что он там разбил. Кто знает, что ему в голову взбредет. Он за пару секунд всю комнату испоганит.

— Ну и что ты мне тут громишь вс… все.

Отец лежит на полу, хватается за грудь. Лицо его серое, челюсти сведены.

Как мне все это дорого. Эти его дешевые концерты. Вот как?! Как у него получается всегда все портить! Влезать всюду! Постоянно меня подставлять! Я пытался найти ему дело. Устроил на фирму, но он и там косячит постоянно, да так, что я потом еще по полгода могу разгребать его косяки!

— Может, хватит цирк устраивать? Заканчивай, — швыряюсь в него недовольством, но папа решает проверить меня на прочность, даже голову не поднимает. — Я сказал, хватит уже играть. Все равно не верю. Поднимайся!

Он негромко сипит в ответ, хватает воздух рвано. Внутри меня что-то больно колется.

— Пап? — переспрашиваю с осторожностью. — Пап… Ты переигрываешь сильно. Ну так нельзя, а…

Его дыхание все такое же прерывистое, а лицо становится бледным. Он кладет руку на ребра. Морщится.

— Пап, ты что? — шепчу я, опускаясь перед ним на колени. Похлопываю по щеке машинально. Трясу за плечо. — Вставай… Не пугай меня так!

Он не реагирует никак. Становится ясно, что он не симулирует.

Я вызываю скорую. Руки дрожат. В голове только одно: что я наделал. Дальше как в тумане.

Когда отца увозят, я чувствую себя так паршиво, что в душе становится беспросветно.

До больницы доезжаем быстро. Телефон раскаляется от количества рабочих звонков: часть из них я просто игнорирую, отбивая.

Врач пока ничего не объяснил. Только то, что отца везут в реанимацию. Я чувствую себя виноватым, как будто совершил преступление против совести, и… очень одиноким. Мы ведь только вдвоем есть друг у друга. Он да я. Вся наша семья.

Я сижу на холодной пластиковой скамье в бесконечном больничном коридоре. От запаха антисептика першит в горле. С силой сжимаю кулаки и вспоминаю детство. Папу молодого, такого же беззаботного, как сейчас. Как его руки помогали подняться после падения. Его попытки казаться лучше, чем он есть. Его ошибки.

Внезапно думаю: каким бы он ни был — он остался.

Как же я мог? Как я мог такое сказать?

Перед глазами встают не ссоры, а совсем другое. Он, пьяный и плачущий, в нашей старой крохотной комнатушке после того, как мама ушла окончательно. Он держит за руку меня, совсем мелкого, и бубнит: «Прости, сынок, прости… мы как-нибудь». Вот как-нибудь оно всегда и получалось.

Он набирал кредиты «на жизнь». Он постоянно жаловался, что у него ничего не выходит. Он постоянно забывал постирать мне школьную одежду к понедельнику. А еще… он учил меня кататься на велосипеде, купленном у «друга» и с замененным колесом. Он приносил мне в офис на первую подработку термос с супом, потому что «тут кормят отравой». Неуклюжий. Надоедливый. Создающий мне проблемы. Но — оставшийся, когда мама ушла.

Ее образ почти стерся из памяти. Осталось лишь неосознанное чувство — вечный фон тревоги, ощущение шаткости мира. Она выбрала свободу от нас обоих. Он выбрал быть со мной и был. Таким, какой он есть. Недальновидный, ребячливый, несамостоятельный, но — со мной. И все, что он умел давать, — кров, еду, одежду и свою удушающую любовь, выраженную в тотальном контроле, — он мне дал. Он ограждал меня от мира, который сам считал враждебным. От «не тех» людей. От «не той» женщины.

Я его не переделаю. Мне почти сорок, ему — почти шестьдесят. Мы — два камня, обточившие друг друга до крови. Вышвырнуть его из жизни? Да я сам — его продолжение, его ошибки и его амбиции. Я могу злиться, могу отгораживаться, сколько угодно. Но бросить его я не смогу никогда. Нет. Это предел, через который я не переступлю, что бы ни говорил ему.

А еще — я боюсь его потерять. Да, он не самый лучший отец, но он выбрал остаться, а не сдать меня куда-нибудь за ненадобностью.

На душе горько. И очень-очень стыдно за брошенные в порыве злости слова.

Телефон вибрирует, заставляя меня вздрогнуть. Собираюсь отклонить вызов, но ее имя не позволяет мне это сделать.

— Саш, — голос Светы помогает вынырнуть из горьких мыслей и зацепиться за реальность.

— Слушаю.

Это единственное, что я могу выдавить из себя. И звучит мое «слушаю» непривычно.

— Я хотела уточнить насчет вечера.

— Спрашивай.

— А… Все в порядке? — уточняет она подозрительно.

— Папе плохо, — выдаю я. Ни с кем, кроме нее, я бы не хотел поделиться. — Его увезли в больницу. Сижу здесь. Жду. Хоть чего-нибудь. Так что, прости, встреча отменяется.

Пауза.

— А что случилось? — потрясенно спрашивает она. — Как он сейчас?

— Не знаю, Свет.

Я ожидаю всего, что угодно: что она попрощается и положит трубку. Что посмеется надо мной, припоминая наше прошлое. Что постарается побольнее уколоть. Но она вместо этого произносит всего два слова:

— Я приеду.