Глава 32

АЛЕКСАНДР

— Да не надо на меня так смотреть, — скрипит отец довольно слабо. Подавляет зевок. — Не волнуйся. С койки встану, соберу я свои вещи, соберу. Недолго тебе меня терпеть осталось. На радостях мой чемодан вышвырнешь.

В палате тепло и тихо, и даже писк приборов не отвлекает. Я приехал навестить папу, душа болит за него, волнуюсь страшно. Он же у меня такой… как дите малое, и выкинуть что-нибудь эдакое для него раз плюнуть.

Тяжкий вздох не держится в груди, я медленно выдыхаю и приставляю стул к массивной кровати.

— Расскажи лучше, как твое самочувствие.

— Как у порезанной собаки, — ерничает он.

— Не надо преувеличивать. Состояние стабилизировали, на теле ни пореза. Пап. Я же серьезно.

— Что там врачи говорят в обход меня? — в его глазах тускнеет обида, и сразу же ее вытесняет искреннее беспокойство.

— Говорят, что все хорошо будет. Ты под наблюдением, позже необходимо пройти ряд обследований, дальше посмотрим.

— Ничего-ничего. Недолго со мной тебе мучаться осталось.

И задирает нос. Но не слишком-то уверенно: я чувствую его растерянность.

— Пап, — роняю я, не совсем понимая, что сказать.

Точнее, душой-то хочется указать на многое, но разум не позволяет, не фильтруя, вывалить все на больного отца.

— М? — летит мне нечленораздельно.

— Ты иногда, и правда, как ребенок. К чему это все? Тебе стало плохо — тебя лечат. Я здесь, чтобы тебе не было одиноко и страшно. Не волнуйся, врачи здесь прекрасные, я все оплачу. Хочу, чтобы ты скорее поправился. И вернулся домой. А ты язвишь, как всегда. Зачем?

— А чтобы… — начинает он запальчиво и вдруг сдувается. — Яаа… м… эм…

Молчание сковывает нас обоих, мы будто стали чужими на пару мгновений.

Через окно проникают рассеянные лучики: сегодня пасмурно.

Сквозь слегка запыленное стекло я гляжу на хмурое небо, и мысли не отпускают.

— Ну что? Не придумал еще? — обращаюсь к нему.

Он все молчит, и я продолжаю втягивать его в разговор и дальше:

— Пап. Я не хочу ругаться. Не хочу противостояния. Естественно, я тебя никуда не выгоняю, мне очень жаль, что я вспылил тогда и наговорил лишнего. И тебя не брошу, как мама когда-то, если ты именно этого боишься…

Он так дергает головой, что я подскакиваю. Смотрит на меня стеклянными от ужаса глазами.

— Ничего я не боюсь! — храбрится он, хотя эта тема очень для него болезненна. Уж я-то знаю.

— Завидую твоему оптимизму. А я вот боюсь.

— Хм! — хмыкает он и вновь от меня отворачивается.

— Не хочешь спросить, чего?

Я вновь спокойно опускаюсь на стул, придвигая его еще ближе к отцу.

— Ну и чего же? — кривя губами, он поворачивается ко мне. На лице застыло скептичное выражение.

— Я боюсь потерять тебя.

Эта фраза производит эффект разорвавшейся бомбы.

Какое-то время отец ошарашенно глядит на меня, а затем его лицо сморщивается, губы сжимаются в тонкую дрожащую линию. Сконфуженный взор прилипает к потолку. Глаза папы блестят от обуревающих чувств.

Он начинает шмыгать носом.

— Потому что ты всегда был со мной. И я всегда тебе доверял, — продолжаю намеренно давить на больную точку. — И мне казалось, что ты меня никогда не предашь. И я тебя — тоже. А выходило у нас по-разному.

Он шмыгает носом еще громче, а потом почти незаметно стирает одинокую слезу.

Разве можно к этому отнестись равнодушно? Я в такой цирк не поверил бы никогда, зная своего отца, но сейчас вижу, что он едва сдерживается.

— Пап. Ты меня прости, ладно? Я просто не сдержался и, на самом деле, готов язык себе откусить за то, что ты услышал. Я был не прав и признаю это. Конечно, я тебя никогда не выгоню. У нас же никого нет больше, ты да я. Да мы с тобой. Я недавно вспоминал, как ты мне чинил велосипед, который удалось забрать у соседа, помнишь? Я так счастлив был. Свой первый велик. Двухколесный, мощный. Он даже почти не скрипел. Сейчас я могу выкупить завод по их производству и не поморщиться. Но самый важный и ценный именно тот: старенький и потертый. И немного заржавевший, который мы с тобой вместе чинили.

Папа все не отвечает. Я смотрю в пол, решаясь на другой разговор, тоже неуместный, но думается мне, откладывать некуда.

— Я тебе еще насчет Светы хотел сказать. И насчет сына. Я был очень разочарован, что ты не открыл мне правду. И честно говоря, до сих пор не понимаю, почему. Это действительно похоже на предательство. Я вроде и так помогаю тебе финансово. Забочусь о твоем здоровье, устроил тебя на работу. На хорошую должность. Все, чтобы у тебя была нормальная жизнь, увлечения, друзья. И ты в ответ смолчал о сыне? Почему? — поднимаю обвиняющий взгляд. — Разве тебе не жаль, что где-то растет твой внук, который вскоре начнет догадываться, что от него отказались все, кроме мамы? Разве ты считаешь, что это правильно? Мне что, денег не хватает ребенка содержать? От женщины, от которой я хотел! — несдержанно бью себя кулаком в грудь.

Перевожу дух. Трудно, оказывается. Открывать свои мысли и чувства гораздо сложнее, чем я предполагал.

Распахиваю окно; кажется, что в палате стало слишком душно. Прохладный воздух проникает к нам медленно, сантиметр за сантиметром.

Когда я усаживаюсь обратно, рука отца взмывает в воздух, сухие подушечки его пальцев мягко опускаются на прикрытые морщинистые веки, потирая неспешно.

— Нечего мне ответить? — я откидываюсь на спинку стула, чувствуя себя каким-то неполноценным. Разговариваю словно сам с собой. Но что-то не дает мне замолчать, не позволяет наглухо закрыться. Если я и сейчас не достучусь, уйду и больше не стану пробовать. Хотя в глубине души я точно знаю, что папа внимательно меня слушает, просто растерян, и не никак найдется с ответом. Поэтому я продолжаю, уставившись в потолок, представляя перед собой Володьку. — А знаешь, какой у тебя внук? Он такой прикольный! На меня обижался сначала. Я на него накричал, когда он мне стекло разбил.

— Да?! — вдруг оживает папа.

— А я не рассказывал?

Перевожу взгляд на потрясенное лицо отца, тот смотрит на меня во все глаза, блестящие от непролитых стариковских слез.

— Нет, — мотает он головой.

— Это очень забавная история. Он мне зарядил в лобовуху камнем. Там такая трещина пошла… Жуть! А потом Света вышла. И мне показалось, что вокруг нас образовался кокон и, кроме нас, больше никого нет рядом. Все остальное отошло на второй план. Я и поверить не мог, что это она. И почти не изменилась. И в тот момент что-то во мне сдвинулось. Так захотелось узнать, как она, хорошо ей без меня? Неужели никогда не жалела? Потому что я жалел, но всегда прошлое казалось перевернутой страницей. Да тебе, наверное, и не интересно совсем. Извини, что загружаю, — роняю я, вновь не находя никакого отклика.

Поднимаюсь.

— Нет, постой, сын! — вдруг реагирует дрожащим голосом отец. — Ты присядь. Расскажи еще о мальчике…

Я перебираю в голове все, что знаю о Володе. Стараюсь вписать в эти знания свои ощущения, когда я был рядом с сыном. А когда он меня впервые обнял… Никогда ничего подобного раньше не чувствовал. Никогда. Ничем не заменить то тонкое ощущение, что очень-очень сильно кому-то нужен. Просто так. Без фальши.

— Его зовут Володя. Он любит конструкторы, пазлы, какие-то игры, где нужно что-то собрать: модели, игрушки, технику. Это у него от тебя! Да сто процентов! Он обожает корабли! Я бы сказал, что больше всего он обожает корабли! Это его страсть! Он очень чувствительный и легко сходится с людьми, очень любопытный и доброжелательный. А еще я думаю, если он узнает, что у него есть дедушка, он обрадуется. Потому что больше у него никого нет. Только Света. А теперь я. А Света — замечательная мама. Она его хорошо воспитала, пока я стоял в сторонке, о ребенке даже не подозревая. И мне жаль, что ты не сказал мне ничего. Ты в каком-то смысле лишил меня возможности наблюдать, как он растет и общаться с ним. Передавать ему что-то от себя. Учить тому, что для меня важно.

— Ты, наверное, меня ненавидишь? — виновато уточняет папа, впервые за сегодня не отводя глаз.

— Ты знаешь… нет. Я считаю, что ты был не прав. Заблуждался по поводу Светы. Ты поступил эгоистично и очень подло. Забыл о том, что я мог хотеть этого ребенка. Ты решил за всех. Но… нет. Ненависти не испытываю. Это больше в стиле «я не удивлен».

Молчание вновь расправляет над нами крылья, и когда отец скупо признается в новом «преступлении», я лишь округляют глаза все больше и больше.

— Я должен извиниться перед тобой, Александр. В тот день, когда Света приехала с похорон своей бабушки, я такого наговорил о тебе… страшно вспомнить. Но я пытался оградить тебя. Я думал, что она имеет над тобой слишком явную власть, что рано или поздно, она уйдет от тебя, сломав веру в жизнь, и…

— И ты сломал ее сам, — горько заканчиваю за него.

— Я пытался убедить Светлану, что на мероприятиях, где ты бываешь, не только о бизнесе рассуждают. Не только заводят выгодные знакомства, но и весело проводят время. С доступными женщинами, которых там в изобилии. И естественно, она об этом никогда и не узнает.

Ладонь против воли сжимается в кулак.

— Зря ты старался, пап. Она не поверила. Даже если и зацепили ее твои слова, то к разводу со мной ее подтолкнуло не это.

— А что же тогда?

— Это останется строго между мной и Светой. И еще я тебе могу сказать, что я тоже ошибся. Я должен был поступить иначе в тот день. Остаться рядом. Знаешь что? Выходит, я поступил, почти как мама. Когда был нужен, просто сбежал, оставив Свету одну. И я не горжусь этим.

— Я тоже не горжусь собой. Ты был прав, я постоянно тебе все порчу и уродую твою жизнь. Вот и тогда… мне казалось, что вокруг тебя много женщин и каждая из них желает получить что-то от тебя, потому что им это выгодно. А когда ты выбрал Свету, я был уверен, что она еще фору всем остальным даст. Точно оставит ни с чем, разобьет тебе сердце.

— Тебе казалось, что она такая, как мама, — подвожу я итог. — Уйдет в самый ответственный момент, когда перестанет получать свои выгоды. Но ведь и ты сам виноват, что мама от тебя ушла.

— Да. Но отвернулась она не только от меня. Я боялся, что когда-то ты будешь страдать, как и я. Это большой удар, и… ты прости меня, сын. Мне казалось, ты у меня еще такой маленький, и я не мог остаться в стороне. Это я сейчас вижу, что ты совсем взрослый. И превратился в настоящего успешного мужчину, каким мне уже никогда не стать. А тогда я лишь хотел защитить тебя от алчных охотниц, тем более что Светлана — простая девушка.

Что тут скажешь? Иногда всем нам так не хватает простых разговоров по душам, но вместо теплых бесед мы кидаем друг другу холодные клинки ненависти и непонимания. И это разрушает все…

— Да, Света другая, — подтверждаю я с уверенностью. — И я ее люблю. Нельзя всех ровнять по маме. У тебя свой опыт, у меня — свой. Зря ты вмешался. Я всегда умудрялся решать любые твои проблемы. Неужели свою не решил бы?

— Прости меня.

Моя рука вдруг впитывает чье-то непривычное тепло. Это отец накрыл мои пальцы своей шершавой ладонью.

— Прости, пожалуйста, — повторяет он, а я все пытаюсь понять: искренне или нет. — А… Света мне никогда не разрешит увидеться с мальчиком?