12 глава

– Не заговаривай мне зубы, Чарский! – прижимаю пальцы к вискам. – Ты заврался так, что сам себе противоречишь, и я прекрасно вижу, что ты пытаешься сейчас сделать! Как услышал про суд, так сразу запереживал? И дом появился, и дарственная, и Леночка сразу из походной жены, с которой ты стресс снимал, в бизнес-партнера переродилась, и дети не твои? Ты сам себя слышишь?

– Прекрасно слышу, – отзывается тот невозмутимо. – А вот ты меня, похоже, нет. Я тебе дом дарю, аллё, тебе мало, что ли?

Как в тот раз с машиной… но с ней не прокатило, и ставки повысились в разы.

– Чтобы заткнуть мне рот?

– Чтобы ты порадовалась, Фая. Ты же за деньгами сюда бегаешь, не по любви, верно?

Чувствую, как начинаю краснеть от злости. Жар разливается по щекам, шее и груди.

– Да ты просто мастер унизить и обесценить… Не за деньгами, Чарский. За правдой. Но её, я вижу, мне от тебя не добиться. Ты как уж на сковородке. Вы с Леночкой друг друга стоите!

Он медленно выдыхает сквозь стиснутые зубы, глядя на меня искоса. Даже лежа на больничной койке с перебинтованной грудью и этой своей мученической бледностью, умудряется смотреть на всех сверху-вниз. Талант, ничего не скажешь. Полковничий, наверное.

– Присядь, Фая, в ногах правды нет.

– А у тебя она где есть? В дарственной? В акциях? В чужой квартире?

Он морщится. То ли от боли, то ли от меня. Хочется надеяться, что от меня.

– Ты сейчас сама себя заводишь.

– Нет, Филипп. Это ты меня двадцать лет заводил в тупик. С улыбкой заботливого мужа.

И я упрямо стою, глядя на него и даже не пытаясь скрыть негодования. Стул рядом есть, но я лучше простою до вечера, чем сяду рядом с ним, изображая мирную беседу супругов.

– Какой же ты жалкий и мерзкий… – в глазах начинает щипать от боли и горечи, засевшей где-то глубоко внутри, я почти ненавижу себя за эти слёзы.

Чарский их недостоин.

– Это просто ты видишь меня таким, и очень жаль, Фая, что ты никогда не знала меня настоящего.

Знакомые слова, слишком знакомые.

– И это не моя вина, что ты всё это время ходил в маске любящего мужа. А на самом деле…!

– Я и не утверждаю, что твоя, – его серые глаза сейчас напоминают небо после грозы, если бы не красные веки и усталый вид, они бы казались красивыми.

Зачем такие глаза даются подобным подлецам? Как несправедливо… И всю оставшуюся жизнь мои собственные дочери будут смотреть на меня этими же серыми глазами. Наверное, они будут преследовать меня до самой могилы. И глаза, и сожаления об этих двадцати годах, которые ушли в канализационный слив.

– Хочешь идти в суд – иди, – продолжает ровно, как будто и не переживает ни о чём. – Если тебе так хочется. Ничего особенного ты не узнаешь и не добьёшься. Я свои дела делаю чётко и в соответствии с буквой закона. Ты не нароешь ничего, Фай. Только время потеряешь. Так, непрошеный конструктивный совет.

– Спасибо. От мужа, оформившего квартиру на любовницу, советы по законности звучат особенно убедительно.

– Ты не слушаешь.

– Я слушала двадцать лет. Хватит.

Все его слова для меня – только очередная ложь. Разговаривать с ним теперь можно только через детектор лжи. И желательно при свидетелях, потому что Чарский умеет выворачивать фразы так ловко, что через пять минут уже ты сама виновата во всём: в его походной жене, в его тайных деньгах, в его благородном желании подарить тебе дом в обмен на молчание.

Качаю головой:

– А сумка с наличкой в квартире матери? А заработки? Что ты несёшь вообще? Какой у тебя вообще может быть бизнес?

– Да любой! – снова рычит он через боль, заставляя меня убавить тон. – Если я не участвую в его управлении официально. Я и не участвую. Я главный акционер, который получает дивиденды с акций очень успешной компании по добыче драгметаллов. Это не запрещено, Фаина!

– И где же ты их хранишь, инвестор, что даже юрист не нашёл у тебя никаких счетов?

– Плохо искал твой юрист, – ухмыляется мужчина невесело.

– Прячешь, значит?

Он закатывает глаза.

– Это логично, Фая. Подобные доходы не могут не вызвать зависть и лишние вопросы, которые мне совершенно ни к чему.

– Зависть? – переспрашиваю, даже усмехнуться не получается. – Ты сейчас серьёзно? Ты украл у меня брак, квартиру, нормальное объяснение, а теперь рассказываешь про зависть?

– Не надо драмы, Фай. Ты прекрасно поняла, о чём я.

– Поздно. Драма уже в прокате, Чарский. Главную роль исполняешь ты. Бездарно, но дорого.

Он прищуривается. На секунду в нём мелькает тот самый Филипп, который не терпел, когда над ним смеялись. Даже чуть-чуть.

– Почему Хахряцкая утверждает, что наша квартира куплена на её деньги?

– Потому что на её, – кивает тот. – У меня на тот момент такой суммы не было, и квартира могла уйти. Лена поделилась, а в качестве гаранта возврата средств я оформил квартиру на неё. Мои юристы уже занимаются переоформлением, долг я ей верну. Ещё вопросы?

– Какая благородная помощница… Это началось двадцать лет назад, Чарский… Два десятилетия, а может, и дольше, у тебя была походная жена. Ты варился во лжи, врал мне в глаза, затягивая меня в это всё. Зачем, не пойму? Эго? Султанские замашки? Ты ведь сам назвал её своей женой, так почему открещиваешься сейчас, если не боишься суда? Чьи у неё дети?

– Понятия не имею, – отвечает он только на последний вопрос, и у меня чешутся руки, чтобы его ударить.

Но лежачих не бьют, да и толку? Правду из него точно не выбьешь, как и осколок в сердце не сделал из него лучшего человека.

– Ты назвал их побочным ущербом…

– Так и есть, – не отпирается, начиная злиться, – армейский сленг. Я их и в лицо так называю, если что. Смеются. Понятливые мальчишки, в отличие от тебя. Но я понимаю – ревность и обида. Они съедают тебя изнутри. Очень жаль, что ты такая обидчивая истеричка, Фая. Да только я всё равно тебя люблю. И вот что скажу: останешься и проглотишь это всё, тогда получишь дом и родишь мне сына. Нет – проваливай на все четыре стороны. Дочерей обеспечу, а ты обеспечивай себя сама, большая девочка уже.

Я смотрю на него и впервые за весь разговор почти успокаиваюсь. Потому что вот она, чистая правда, наконец. Не про Лену, не про акции и не про драгметаллы, а про меня.

Я для него не жена. Не женщина, с которой он прожил двадцать лет, и не мать его дочерей, а удобная вещь. Срок годности подошёл к опасной черте, но вещь ещё можно использовать. Для ухода, для статуса и сына. Для того, чтобы стояла там, где поставили, и молчала, когда ей велели молчать.

– Какой же ты козёл…

– Может быть, но козёл твой, Фаина. И любить тебя я не прекращал.

– Леночке своей расскажи…

В дверь раздаётся робкий стук. Я оборачиваюсь и вижу свекровь.

Ираида Аркадьевна улыбается несмело, делая шаг в палату. В руках у неё небольшой пакет, седые волосы убраны в аккуратный пучок, бордовый твидовый костюм сидит идеально. Она всегда такая: собранная, тихая и приличная.

– Здравствуйте, дети, не помешала?

Дети. Какое милое слово. Особенно когда один ребёнок торгуется со мной домом за сына.

Резко мотаю головой, глядя на неё взглядом, который предназначался Чарскому:

– Разумеется, нет, я уже ухожу, – и шагаю на выход.

– Фая, – тихо произносит она мне вслед.

Но я не останавливаюсь. Хватит с меня этой палаты и этой лжи. Наелась на сегодня.

Мне нужно отдышаться перед новым раундом. Я ещё не закончила свой допрос. Сначала допрошу, а потом проверю все его слова от и до. Правда, пока не знаю как… но проверю.

Медсестра у поста поднимает на меня глаза, но ничего не спрашивает. Видимо, по лицу и так понятно: семейные разборки, тяжёлый случай, спасать поздно.

Возвращаюсь в квартиру, злая до безумия. Надо бы отвезти документы юристу, но я не могу. Туфли разлетаются в разные стороны, а сумка валится из рук. Папки рассыпаются из неё по полу. Переступаю через них и иду на кухню.

Долго стою, глядя в окно и не видя за ним ничего, кроме лица Чарского. Усталого, измученного болью и больницей, но не раскаявшегося, не попросившего прощения. Он уверен в собственных поступках и собственной правоте на все сто.

Благо, что снова тему не поднял о том, чтобы я работала на него ещё и сиделкой.

Отвратительно. Значит, дом в обмен на сына… или только очередной способ заговорить мне зубы, чтобы в суд не пошла. И про любовь тоже. Какая может быть любовь, когда столько лжи?

Да, я не нуждалась с ним ни в чём, но правда – это первое, что должно быть в любящей семье.

Чарский это правило растоптал.

На столе лежит телефон. Я беру его, открываю переписку с юристом, но пальцы не нажимают на экран. Что я напишу? «Здравствуйте, Арина Юрьевна, бывший муж предлагает дом за молчание и сына. Как это грамотно оформить в иске?» Смешно. Даже почти весело, если бы не хотелось швырнуть телефон в стену.

Звонок в дверь раздаётся неожиданно. Шагаю в прихожую, смотрю в глазок: свекровь.

Зачем? Видимо, у сына она задержалась ненадолго.

Сглатываю невольно, открывая дверь. Пришла замолвить словечко за болезного? Но ведь я и ей могу задать множество неудобных вопросов. Знала ли она о второй семье Чарского? Понятия не имею. Она приехала издалека, чтобы проведать сына. Филипп слишком давно живёт особняком, с родительницей общаясь в основном по телефону и приезжая раз в год на день рождения. Его отец умер давно.

– Пустишь поговорить? – спрашивает мирно.

Киваю, отступая в прихожую.

– Проходите.

– Я ненадолго, – выдыхает она, неспешно снимая туфли на плоской подошве. – Невольно подслушала ваш разговор с моим сыном и хочу тебе кое-что пояснить, Фая.

– Что конкретно? – я слишком зла, чтобы рассыпаться в реверансах и приглашать её на чай.

Она не обижается. Проходит в комнату, но не садится, пока я сама не киваю на кресло. Ираида Аркадьевна опускается в него осторожно и складывает руки на коленях.

– Я понимаю, ты сейчас мне не рада.

– Вы пришли защищать Филиппа?

– Нет.

– Тогда что вы мне хотите сказать?

Женщина поднимает голову и смотрит на меня всё теми же серыми грозовыми глазами. Слишком много их рядом со мной в последнее время.

– Например, то, что насчёт Лены Филипп тебе слукавил, Фая.

– Уверена, что не только насчёт неё… – протягиваю недобро.

Она пожимает плечами.

– Не знаю насчёт остального, но насчёт Лены Хахряцкой могу утверждать наверняка: эта женщина – походная жена вовсе не Филиппа.

На секунду я даже перестаю злиться. Просто смотрю на свекровь и пытаюсь уложить её слова в голову. Не выходит.

– Вы сейчас хотите сказать, что она ему никто? Тогда почему квартира на ней? Почему она в больнице орала, что жена? Почему её дети…

– Фая, – перебивает Ираида Аркадьевна тихо, но жёстко. – Я не сказала, что она никто. Я сказала, что она не его походная жена.

– А чья? – выдыхаю.

– Его отца.