15 глава

Хочется засмеяться.

Сама не знаю, отчего. Наверное, от абсурдности вопроса. А может, без пяти минут бывший просто хочет показаться лучше, чем он есть. А еще после больниц, документов, Хахряцкой и свекровиной исповеди организм выбирает самый неприличный вариант реакции.

Сижу на заднем сиденье такси, держу телефон у уха и смотрю, как по стеклу ползет дождевая дорожка. В салоне пахнет мокрыми ковриками и хвойным ароматизатором.

А в трубке Филипп Чарский, раненный герой, муж с двумя семьями, владелец тайн промышленного масштаба, спрашивает меня, что я скрываю.

Оценил бы кто-нибудь степень подобной наглости…

– Что я скрываю? Ты что скрываешь, дорогой? Я от тебя не скрываю ничего, у меня скелетов в шкафу нет, а вот у тебя, как я вижу, их там просто гора.

На том конце несколько секунд слышно только его дыхание. Неровное, с паузами. Наверняка рядом капельница, на тумбочке стакан с водой, на груди те самые бинты. И всё равно он продолжает быть воякой, который воюет даже из больницы.

– Фая, я задал простой вопрос.

– Нет, ты устроил очередной допрос. Разница большая.

– Ты была в «АнгеЛике».

– Какая наблюдательность. Камеры хорошие? Или Леночка доложила? Она же у тебя многофункциональная.

– Я знаю каждый твой шаг. Не впутывай лишних людей.

Отвожу телефон от уха и смотрю на экран. Вижу его лицо на фото на заставке, так и не удалила до сих пор, хотя надо бы.

– А кого мне впутывать? Твою покойную сестру? Клиника ведь ее имени, да?

Где-то рядом с ним что-то щелкает, а дыхание в трубке на миг замирает. Не в бровь, а в глаз, да, Чарский?

– Эта клиника – мой давний проект, – отзывается он на удивление ровным тоном.

Контролировать себя этот мужчина умел всегда.

– Конечно. Давний проект, любовница, старые деньги, новые документы. У тебя, Чарский, всё по графику, кроме честности.

– Елена тут ни при чем, как ни странно. Она помогает.

– Вот как. А я уже начала переживать, что у нее рабочий день перегружен: кричать в реанимации, хранить твои активы, руководить клиникой.

Таксист в зеркале бросает на меня быстрый взгляд. Я делаю вид, что не замечаю. Пусть слушает. В городе полно чужих драм.

– Зачем ты туда ездила? – спрашивает Филипп так же спокойно, почти ласково, как будто все еще не верит, что я не скрываю от него какую-то страшную болезнь.

– Посмотреть, куда ты мог спрятать деньги. Или совесть. С деньгами пока не разобралась, а совесть там не нашли.

– Ты не понимаешь, куда лезешь, Фай. Тебе оно не надо.

– Тогда объясни.

Пауза. Удобная мужская пауза, за которой обычно прячется «не твое дело». Он молчит, как будто собирается с мыслями, или же сочиняет очередную правдоподобную сказку.

– Почему ты не рассказал про сестру?

– Мне больно о ней говорить… и вспоминать, – отзывается резко.

– И потому ты соорудил целую больницу ее имени?

– Я соорудил что-то полезное для людей, чтобы как можно меньшему их количеству было больно, Фай.

Это прозвучало бы красиво, если бы не квартира на Хахряцкую, и если бы не сыновья на стороне. Если бы не его «походная жена» и ключи от порша, брошенные мне под ноги, как кость.

С тех пор я эту машину и не видела. Продал, ездит сам, или перекрасил в розовый?

Смотрю в окно. Такси тормозит на светофоре, рядом медленно останавливается автобус. За окном я вижу женщину, прижимающую к груди пакет из аптеки. Быть может, тоже едет из больницы. Может, даже из «АнгеЛики», где ей помогли бесплатно. И тут мне становится неприятно. Слишком настоящие там люди, слишком приличные коридоры, слишком правильные поручни в душевых, чтобы махнуть рукой и назвать всё простой прачечной для грязных миллионов…

Но Филипп научил меня на так давно: красивый фасад ничего не доказывает.

– Никогда не поверю в твое благородство. Не теперь. Клиника для тебя – лишь способ отмывания незаконно добытых средств.

В трубке – тяжкий вздох.

– Думай, как хочешь.

– Как щедро. Разрешил жене думать. Или бывшей почти жене, тут уж как суд решит.

– Тебя понесло, Фаина.

– Меня который день несет по твоим тайникам. То квартира на любовницу, то дом за семнадцать миллионов, то секретная клиника, то сестра, о которой я не знала. И снова Леночка. Многофункциональная походная жена. Любовница и хранительница активов, исполнительный директор и женщина с правом орать в реанимации. Что еще она умеет? Завещания подписывать за тебя левой рукой?

– Фая.

– Что?

– Не нужно рассуждать о том, чего не знаешь.

– Так расскажи.

Он молчит. Мне даже интересно, как это у него получается: столько лет решать чужие жизни и при этом так ловко ничего не говорить по существу.

– Чего ты хочешь, Фай? Денег? – выдыхает он вдруг устало.

Закрываю глаза на секунду и открываю, потому что такси трогается, и меня качает вперед. Как же он мне уже надоел... Женщина задает вопросы – значит, женщина хочет денег. Женщина уходит – хочет денег. Женщина молчит – ждет денег.

– Дались тебе эти деньги! По себе судишь? Или по Леночке? Правды я хочу, только ты мне ее дать неспособен, Чарский, это я уже поняла. Потому добуду ее сама, и затем буду решать, что с ней делать…

– Не поцарапайся о нее, Фай.

– Угрожаешь?

– Переживаю за тебя.

– О, какое редкое чувство. Где оно пряталось, когда ты оформлял нашу квартиру на Хахряцкую?

– Правда в том, что у меня есть секреты от тебя, и это ты давно должна была понять. Но в эту правду вплетены люди, которые могут нанести вред.

Невольно усаживаюсь ровнее. Сумка сползает с колен, ударяется о ботинок. Вот это уже похоже не на привычное «не лезь, женщина», а на что-то более грязное.

– Кому? Мне? Девочкам? Тебе?

– Всем, Фая.

– Очень успокаивает.

– А еще – ты мне нужна.

Пальцы сами находят молнию на сумке и дергают туда-сюда. Останавливаю себя волевым усилием. Не стоит нервничать.

– Прекрасный переход. Только что вокруг твоей правды ходили страшные люди, теперь тебе нужна я. Для чего? Прикрытием постоять? Или Хахряцкая надоела?

– Местные сиделки меня доканали… они безрукие. Я помыться хочу без их сальных взглядов. Приедь, а? Всё расскажу, правда.

Вот теперь молчу я.

Такси сворачивает во двор моего дома. Обычный двор, чужая, как оказалась, квартира, временная жизнь. Временная Фая с временными бархатцами на балконе и постоянной дырой в семейной истории.

– Ты серьезно? – спрашиваю наконец. – Предлагаешь обмен: я тебя мою, ты мне честно врешь?

– Не язви.

– А ты не проси почти бывшую жену заниматься твоей гигиеной после того, как предложил ей доплату за особые услуги. Память у меня пока работает.

– Я тогда был зол.

– Ах, зол. Ну, это многое объясняет. Может, мне тоже переписать что-нибудь на соседа и сказать, что была не в настроении?

– Фая, хватит.

– Нет, Чарский, это тебе хватит. Ты хочешь помощи – начни с ответов. Хахряцкая кто тебе?

– Я говорил.

– Ты говорил «походная жена». Это не ответ, это диагноз вашему офицерскому клубу.

В трубке слышится слабый смешок и тут же обрывается. Наверное, больно смеяться. Мне от этой мысли неприятно. Не потому, что жалко, а потому что я всё еще замечаю такие мелочи.

– Приезжай, обсудим и это.

Закатываю глаза, и тут телефон пиликает сообщением о Леонида.

«Я нашел его банк с наличкой. Миллиард, Фая! Представь себе!!»