17 глава

У меня мороз идёт по коже от его диких слов.

Стою посреди своей прихожей с телефоном у уха. Надо бы сделать вид, что я разговариваю с нормальным человеком, а не с мужчиной, который почти ласково предлагает мне заработать на смерти собственного мужа, но не могу.

Видимо, задумал эту дичь он уже очень давно, едва только понял, что у Чарского есть доходы и заработки, которые ему, Лёне, даже не снились при всей его ушлости. И мне становится почти физически нехорошо, с каким воодушевлением он говорит о чужой смерти, о преступлении. Чем же он сам в таком случае лучше Чарского, который непонятно каким образом раздобыл столько денег? Ничем.

– Нет, Лёнь, – отвечаю, переступая с ноги на ногу. – Мне надо сначала разобраться, откуда эти деньги.

– Да нафига, Фая? Разбираться будешь потом, когда их получишь, да и надо ли? Насколько я знаю, ничего критичного твой полковник не нарушал, разве что запрет владения бизнесом, так он его виртуозно обошёл, проворачивая все схемы через третьих лиц. Опять же он больничку замутил, я слышал, вторую собирается, потому что первая оправдала себя.

– И куда же денется эта больница в том случае, если он умрёт?

– А не плевать ли? Фая, мне кажется, ты не сильно понимаешь, сколько денег заработаешь в том случае, если останешься вдовой. Да и не только деньги, но и почести, всякие плюшки, но это мелочи по сравнению с тем, чем ты будешь владеть!

– Ты так обо мне переживаешь? – произношу с долей сарказма, но он, кажется, его не слышит.

– Ну конечно, о ком же мне ещё переживать? Не думай, что мне каким-то боком нужны эти деньги. Я за тебя переживаю, само собой. Причём очень давно.

Вот это «очень давно» липнет к уху хуже его парфюма. И правда, давно…

– Твоё предложение дурно пахнет, Лёня, ты себя послушай. Нужно делать всё по закону. Ты же военный офицер, а предлагаешь…

– Да, – тянет он, чуть приуныв. – Ты права. Ну, ты подумай, лежать в больнице ему ещё долго.

И он бросает трубку слишком резко.

Я остаюсь с телефоном у уха ещё пару секунд, хотя там уже короткие гудки. Мне казалось, Леонид решит поуговаривать меня ещё. Не зря он объявился на пороге моей жизни в очередной раз так внезапно и настырно, не зря доложил про Хахряцкую, сдал Чарского, своего друга, с потрохами. Создаётся впечатление: Леонид заранее знал про это всё. Про эти деньги и клиники. И то, что он сейчас делает – разыгрывает передо мной спектакль.

Видимо, думает, что я с радостью клюну на его приманку, решусь угробить собственного мужа, чтобы завладеть деньгами, в благодарность поделившись с ним. Очень похоже на то.

От этой мысли становится настолько противно, что хочется помыться. Я прохожу на кухню и включаю воду, хотя посуда тут ни при чём.

Леонид не станет действовать сам по себе. Или станет? Кажется, мне нужно что-то предпринимать на эту тему. Да, пожалуй. Слишком загорелись у него глаза при мыслях о чужом миллиарде.

И это не может не напрягать.

Выключаю воду, беру сумку и еду в больницу. Чарский обещал мне правду. Пока не передумал, пускай выкладывает всё от и до.

В больнице как раз часы вечернего посещения. В холле снуют люди в халатах и посетители в бахилах с пакетами, цветами, апельсинами. Кого-то выписывают – повезло, а меня невольно колет странной мыслью, что Филипп и правда вдруг может не выйти отсюда.

Но не потому, что не выздоровеет.

Додумывать не хочется категорически. У автомата с бахилами я промахиваюсь монетой мимо щели и только потом замечаю, что ладонь влажная.

Когда я захожу в палату к мужу, начинаю не с вопросов. С предположений.

Филипп лежит, чуть повернув голову к окну. Свежие бинты на груди белеют слишком резко. Возле кровати тихо работает аппарат.

– Слушай, Филипп. А ты доверяешь этому заведению?

Он открывает глаза. Улыбается уголком губ.

– О-о-о, пришла всё-таки. Неужели? Глазам своим не верю.

– Оставь сарказм на потом. Я спросила: доверяешь этому заведению? Людям, которые здесь работают, персоналу?

Он не перестает улыбаться, но взгляд становится внимательным.

– А в чём дело?

– Мне кажется, что тут небезопасно, – произношу, чуть запнувшись, но не отвожу взгляда от его серьёзных глаз. – Быть может, тебе стоит переехать в собственную клинику.

Его улыбка почему-то становится шире.

– Переживаешь за меня?

Я закатываю глаза.

– Чарский, не беси. Я пытаюсь проявлять здравомыслие, вот ты ни черта не помогаешь.

Он кивает на кресло рядом с кроватью.

– Садись. Расскажу тебе про сестру.

Я со вздохом опускаюсь в кресло. Взгляд скользит по его свежим бинтам, заострённым скулам, по бледным рукам. На тыльной стороне одной руки пластырем закреплена игла, и эта мелкая больничная деталь делает его не полковником и не моим бывшим мучителем, а просто человеком, который может не подняться с этой кровати.

– Как ты вообще умудрился словить этот дурацкий осколок?

– Даже высшие офицерские чины не должны отсиживаться в палатках, пока солдаты подставляют грудь под пули.

– И ты решил подставить за компанию?

– Так вышло, – улыбается он, а потом его улыбка вянет. Он смотрит куда-то в пространство мимо меня, как будто в прошлое, и я понятливо замолкаю. – Ангелика была моей маленькой любимой сестрёнкой, которую я просто обожал. И мама её обожала. И отец. Она была любимицей семьи, всё для неё. Но ты знаешь, ничуть не избалованной. Очень умной, доброй. Наверное, слишком хороша для этого мира. Такая трогательная, нежная со всеми.

Я молчу. В этом его голосе нет привычного металла.

– Она приносила с улицы котов, отмывала их, откармливала, рыдала, когда мать выносила их на улицу обратно. Лика дарила бездомным свои игрушки, покупала им пирожки на свои карманные деньги. Невероятный ребёнок. Вот Господь и решил забрать ее у нас, у меня… как забирает всех лучших, – он сглатывает и морщится. – Мне больно вспоминать эти месяцы, когда я наблюдал, как она чахла в клинике. При всех наших деньгах, при связях, болезнь мы победить не смогли, да и клиника была не самая лучшая. Но сейчас я создал такую, в какой бы хотел лечить собственную сестру. Ты видела, ты была там.

– Да, видела.

– Детей там лечат бесплатно, некоторых взрослых тоже. Большинство, я бы сказал. У нас есть редкие лекарства, которые мы достаём по всему миру. Да, клиника есть. Но Ангелику это не вернёт.

Я смотрю на него и вдруг понимаю, что та самая грязная куча денег, из-за которой у меня уже месяц рвётся жизнь по швам, может быть не только грязной. В ней может быть девочка, тащащая домой мокрого котёнка.

Может быть палата, где кто-то не дождался хорошего врача.

– Почему ты молчал об этом?

– Потому что… – вдыхает он, и его грудь вдруг замирает на вдохе.

Он кашляет. Сначала коротко, почти незаметно, потом ещё раз. Его глаза чуть округляются, пальцы впиваются в край простыни.

– Филипп?

Я смотрю на мужа и напрягаюсь. Аппарат у изголовья кровати начинает пищать. На экране цифры меняются слишком быстро, хотя я не понимаю в них ничего. Понимаю только его дыхание: поверхностное, жёсткое, с паузами, от которых у меня на предплечьях выступает гусиная кожа.

– Чарский, ты меня слышишь?

Он глядит в пространство и не отвечает. На лбу выступает испарина. Его губы шевелятся, но слов не выходит.

Я подскакиваю и нажимаю кнопку вызова медсестры. Один раз. Потом второй, хотя должна понимать, что первого достаточно.

– Филипп, смотри на меня, – хриплю придушенно. – Не вздумай сейчас устраивать спектакль, понял? Не тот жанр.

Он пытается вдохнуть глубже и не может. Рука с иглой дёргается. Едва не опрокидывая кресло, я выбегаю в коридор.

– Медсестра! Быстро, пожалуйста!

Тут же слышу ответный звук шагов. Несколько медсестёр и один врач врываются в палату, оттесняя меня к двери.

– Ждите здесь, – бросает врач.

Дверь передо мной закрывается не до конца. В узкой щели мелькают руки, трубки, чужие спины. Кто-то называет давление.

Я тяжело опускаюсь на металлическое кресло у входа. Из палаты доносится частый писк аппарата.

И в голове почему-то звучит одна жуткая, леденящая душу мысль:

Я опоздала…