18 глава

Больничная атмосфера способна уничтожить в человеке все его спокойствие и уравновешенность.

Теперь я сижу у стены напротив палаты и слушаю, как за дверью торопливо двигаются люди.

Кулер у поста булькает. На соседнем стуле женщина прижимает к груди пакет с апельсинами. Всё обычное больничное, а у меня пальцы дрожат, как с перепоя.

Держится на последней нитке – так, наверное, можно сказать обо мне сейчас. Я слышу хрипы Чарского из палаты, и у меня леденеют ноги, а спина покрывается ледяными мурашками страха, что он так и скончается здесь. На моих глазах.

Никто этому не порадуется, никто… кроме разве Леонида.

Так, быть может, сегодняшнее ухудшение - это его рук дело?

Да нет, от одной только мысли мороз по коже, и мне не хочется даже думать, что это возможно. Каким образом? Даже если этот ненормальный угробит моего мужа, как он умудрится получить его спрятанные деньги? Разве что только угробит он его просто из зависти? Из принципа…

Господи, когда я успела начать думать о людях с таким цинизмом?

Видимо, жизнь учит меня своеобразными путями, а Леонид подаёт пример. Наверное, Чарский прав, не стоит мне с ним пересекаться лишний раз. Сомнительная личность, очень сомнительная.

В его голове так легко складываются миллиарды, смерти и ячейки, а за дверью мой почти бывший муж с осколком в груди пытается дышать. Леонид этого не видит.

Но он и не проникся бы.

Кровь стучит в голове, но время тянется невероятно долго. Сначала в палате говорят громко, короткими командами, потом тише. Затем резко звякает металлический лоток. Дежурная медсестра выходит в коридор и быстро проходит мимо меня.

– Что с ним?

– Врач выйдет.

Врач выйдет, скажет, что жив. Или начнет подбирать удобные слова.

Телефон в сумке молчит. Если сейчас позвонят дочери, придется говорить спокойно, а я не смогу.

Дверь в палату вдруг распахивается.

Мимо меня провозят каталку с бледным Чарским, на лице у него маска, он укрыт простыней, его торопливо везут к лифту. На простыне у груди лежат провода. Филипп не двигается. Только пальцы одной руки чуть согнуты.

– Филипп, – вырывается у меня хриплым шепотом.

Но каталка уже летит дальше. Один санитар придерживает капельницу, второй почти бежит впереди. Я делаю шаг вслед, но медсестра мягко останавливает меня ладонью.

– Туда нельзя.

– Куда его?

Врач подходит ко мне. Молодой, с уставшими глазами.

– Будет экстренная операция. Осколок сдвинулся, так что рискнём избавить вашего мужа от этой досадной помехи.

– Постарайтесь, – хриплю я, не в силах выдавить из себя ничего больше.

Тот коротко кивает и следует за остальными по коридору.

Двери лифта раскрываются, каталка заезжает внутрь. На миг я вижу только белую простыню и знакомую до боли руку, потом створки сходятся. Коридор снова остается коридором.

Я остаюсь одна, не зная, что мне делать дальше: остаться здесь, как на море погоды ждать вестей, плохих или хороших? Но ведь операция может длиться несколько часов кряду… ехать домой? А что я буду делать там? Мыслями я все равно буду находиться здесь.

Снова опускаюсь на металлический стул у стены. Он холодный даже через одежду. Сумку ставлю на колени и проверяю застежку. Закрыта. Внутри телефон, кошелек, ключи от съемной квартиры и жизнь женщины без собственного дома.

Но, как бы ни хотелось мне быть равнодушной и холодной, мои истинные эмоции все же выплёскиваются наружу. Слишком долго я жила с этим человеком, слишком срослась с ним душами, чтобы забыть его за такой короткий срок.

Да, он предал. Да, унизил. Спрятал имущество, врал, торговался, называл меня то роднулей, то бедной злой женщиной. Но если сейчас выйдет врач с лицом, по которому всё ясно до слов, я не стану свободной.

Такая свобода будет пахнуть неисправимой трагедией.

Пусть все у него будет хорошо, пусть он будет здоров, пусть будет счастлив, пусть даже вдалеке от меня, но будет, потому что никакой человек не заслуживает смерти. По крайней мере, я таких не знаю… и уж тем более не который столько лет отдал служение стране и людям, который грудью защищал её и был ранен. Быть может, смертельно.

Выдыхаю судорожно и собираюсь было подняться, чтобы дойти до туалета и освежить лицо, как рядом со мной опускается моя свекровь.

Ираида Аркадьевна садится осторожно, ставит сумку между нами и сжимает пальцы на коленях.

– Я тут была недалеко, – она смотрит на меня повлажневшими тревожными глазами, – и мне позвонили, сказали, что Филиппа увезли на операцию.

Я киваю коротко.

– Да, осколок сдвинулся, и они будут его извлекать.

– Господи, как страшно…

Она закрывает глаза. По крайней мере, я не одна тут пытаюсь давить в себе панику.

– Все будет хорошо, – говорю мягко. – Нужно просто верить, что все будет хорошо. У нас замечательные врачи, у них золотые руки, они справятся.

– Да, дорогая моя, – шепчет свекровь, – да.

Мы молчим. У лифта спорят две женщины: одна хочет подняться, другая убеждает сначала найти врача. Жизнь в больнице не умеет быть деликатной. Она шумит подошвами, пакетами и дверными ручками.

– А ведь я никогда не ценила своего сына, – произносит мать Филиппа ещё тише, так что я невольно наклоняюсь вперёд, чтобы услышать. – Я вся была в Ангелике, его маленькой сестрёнке. И в муже. Все пыталась отвоевать его у многочисленных любовниц, даже посвятила этому жизнь. А сын рос сорняком.

Я поворачиваюсь к ней. Она смотрит на руки, на тонкое кольцо.

– Ираида Аркадьевна…

– Не перебивай, Фая. Я столько лет молчала. Сейчас боюсь, если замолчу, то уже не скажу никогда.

Я киваю.

– Муж на учениях, – продолжает она. – Потом в командировках, потом с ней, со своей Леночкой, а я дома нянчу малышку и не обращаю внимания на сына. Он повзрослел слишком рано. Я тогда думала, что мальчику меньше нужно. Поел, обут, форма чистая, уроки сделал – значит, всё в порядке. Он никогда не просил. Встанет у двери детской, посмотрит, как я Ангелике косы заплетаю, и уходит. А я ещё злилась: ходит, дверями скрипит.

Она коротко усмехается, но в этом нет веселья.

– Однажды он принес мне открытку. Сам нарисовал. Я положила на тумбу и забыла, а через неделю нашла ее в мусорном ведре. Он сам выбросил.

Перед глазами встает сегодняшний Чарский с маской на лице. Мужчина, умеющий бросаться словами больнее, чем вещами. И мальчик, выбросивший открытку, потому что мать ее не заметила.

– А потом он выбрал военную стезю… знаешь почему? Потому что думал, что тогда я его замечу, как отца. Но нет, не заметила.

– Он сам вам это сказал?

– Уже взрослым, после похорон Ангелики. Дом стал тихий. Альберт почти перестал ночевать дома, а Филипп пришел в форме. Первый раз после училища. Красивый такой, подтянутый, гордый. Я посмотрела на него и сказала: «Не пачкай пол, я только помыла». Представляешь?

Представляю. К сожалению, слишком хорошо.

– Сама не знаю, почему так вышло, – опуская взгляд, продолжает свекровь. – И теперь, быть может, Бог наказывает меня за то, что не замечала.

– Не говорите так, – выдыхаю. – У всех у нас есть свои грехи, главное вовремя их осознать и раскаяться.

– Если бы это было так просто, дорогая, – хмыкает та. – Я слишком много времени уделяла мужу, слишком много дочери и совсем не уделяла времени сыну, поэтому он и звонит мне раз в год. Я сделала множество неверных выборов, а теперь у меня не осталось ничего.

– У вас есть сын.

– Есть ли? – она смотрит на табличку операционного блока. – Филипп всегда был рядом, но в стороне. Привозил деньги, решал вопросы, оплачивал лечение родственникам, ремонты, похороны, чьи-то учебы. Всем помогал, но не оставался. Приедет на полчаса, поставит пакет на кухню, скажет: Мам, это тебе. Скажу, что надо бы чаще звонить. Он кивнет и уедет. Но это не его вина, верно?

Мне удобнее злиться на Чарского целиком. Без детства и без сестры, без матери, которая замечает ошибки слишком поздно. Но рядом с Ираидой Аркадьевной это удобство рассыпается.

– Знаешь, что самое страшное, Фая? – говорит она после недолгого молчания. – Не смерть даже. Самое страшное – жить рядом и не успеть сказать человеку, что он тебе нужен. Я думала, у нас еще будет время. А потом эта иллюзия превращается в годы. Годы превращаются в звонок раз в год. И вот сидишь в больнице и ждешь, пустят ли тебя хотя бы к дверям операционной.

Она вскидывает голову, поворачивается на меня и смотрит мне в глаза.

– Не повтори моей ошибки, Фая, не повтори… надо ценить всех людей. Всех твоих близких, держать их рядом, не отпускать, иначе останешься совсем одна... как я.