19 глава
– Так я и ценила, и держала… – говорю с легкой, непонятно откуда взявшейся трагичной хрипотцой.
Слова получаются какими-то чужими, как оправдание, или жалкая попытка удержаться перед женщиной, которая только что призналась в своей трагедии.
Мы сидим у стены больничного коридора, напротив дверей операционного блока, и обе делаем вид, что умеем ждать.
Там сейчас Филипп, мой почти бывший муж и ее сын. Мужчина, которого я месяц училась ненавидеть, но возненавидеть правильно так и не смогла.
А теперь белые двери операционной перечеркивают все мои решения. Ненависть быстро вянет в больничных коридорах рядом с реанимацией.
– Я держала, Ираида Аркадьевна, – добавляю чуть громче. – Может быть, даже слишком крепко держала то, что давно держалось только на моей привычке.
Женщина медленно поворачивает ко мне голову со странной усталостью в глазах.
– Видимо, недостаточно, раз он молчал, не говорил тебе всего. Я думала, он только со мной такой, а оказалось… – она не договаривает.
И не нужно. Я сама слышу это окончание, как будто оно было произнесено вслух. Да, он молчал. И очень долго молчал о той части своей жизни, куда мне двадцать лет вход был закрыт, хотя я стирала его рубашки, гладила форму, встречала после командировок и рожала ему детей.
Ее слова ранят сильнее, чем хотелось, задевают что-то внутри. Что-то, что беспокоило давно. Ноющую рану.
Я всегда объясняла его закрытость службой. Секретность, усталость, жесткий характер. Он приходил домой поздно, целовал меня в макушку, говорил, что не может рассказывать все подробности. Я кивала, потому что жена офицера должна понимать.
Взрослая женщина должна не лезть, не давить и не устраивать сцен из-за каждого чужого запаха на мундире.
Так удобно было думать.
Теперь удобства больше нет. Давно уже нет.
– Да, наверное, – соглашаюсь вдруг неожиданно для себя. – Вы правы…
Ираида Аркадьевна смотрит так, точно ждала упрека, но не дождалась. На секунду ее губы дрожат. Она прижимает к ним белый платок с синей монограммой, аккуратно сложенный в четыре раза. Старомодный и дорогой. Такие вещи хранят в ящиках с лавандой и достают по большим случаям.
Или в больницу, когда не знаешь, чем занять руки.
– Ну и Филипп в принципе такой, закрытый, – неожиданно добавляет она, как будто сжалившись, – и это тоже моя вина. Теперь я вижу это так ясно, как никогда. Родители должны заботиться о детях, любить безусловной любовью такими, какие они есть, а не отталкивать, не причинять боль. Жаль, получается не у всех.
Да жаль. Очень жаль.
– Вот твои девочки – просто прелесть. Ты отличная мать, Фая. Мне уже такой не стать.
Хочется возразить сразу, привычно: какая из меня отличная мать, если Лия с Никой сейчас не понимают, кто прав, кто виноват, и смотрят на нас обоих с отцом, как на двух взрослых идиотов, разломавших семью задним числом? Но я вспоминаю, как они стояли на крыльце больницы, обе взрослые и красивые, растерянные, и всё равно тянулись ко мне обниматься.
Значит, что-то я делала правильно.
– Не корите себя.
– Не могу, это я виновата во всем, я заложила весь этот фундамент, мне и отвечать.
Я вижу, что признание дается ей нелегко. Свекровь не снимает с себя ответственность, не прячется за службой мужа, или за болезнью дочери, за давними временами, где женщины терпели больше и громче молчали. Просто сидит в больничном коридоре, смотрит на двери и считает свои ошибки так, как бухгалтер считает убытки.
– Как вам отвечать? Вы уже потеряли и мужа, и дочь…
– Могу потерять еще и сына.
Я поднимаю на нее глаза. На языке уже вертится привычное: не говорите глупостей. Но глупостей она не говорит. За дверью операция и риск, осколок и врачи, которым мы обе сейчас вынуждены доверять больше, чем себе.
– Не потеряете. Он сильный и справится.
– Хочется верить… – она сжимает платок, и на лице у нее вдруг проступает что-то резкое. – А Леночка, чтоб её… хотя она, конечно, не виновата в том, что росла в неблагополучной семье. Я нарыла про нее кое-что. Богатые, но неблагополучные. Отец тоже гулял, мать пила, муж умер.
Я непроизвольно выпрямляюсь.
– Она даже замужем была?
Та кивает.
– Я тоже удивилась, думала, всё в содержанках ходила, но нет. Оказывается, она и в деньгах не нуждалась никогда. Странно.
Лена не нуждалась в деньгах.
Эта мысль никак не укладывается с розовым поршем, сумкой, кольцом, криками в больничном коридоре и ее голодным вопросом про деньги. Может, нужда бывает не только в деньгах. Бывает в чужом статусе, в возможности пройти мимо законной жены и сказать: он мой. Бывает в победе, которую можно повесить на плечо, как дорогую сумку, и носить всем напоказ.
– Почему? – спрашиваю я.
Ираида Аркадьевна пожимает плечом, мол, не имею ни малейшего понятия.
– Тогда зачем ей это все? Чужой мужчина, сломанная семья…
Смотрю на автомат с кофе у противоположной стены. За мутным стеклом стоят бумажные стаканчики. Один застрял боком, и следующий посетитель наверняка будет ругаться, стучать ладонью по корпусу, требовать у машины справедливости. Мы все почему-то требуем справедливости у механизмов, у людей, у прошлого. Но редко получаем.
– Свое счастье греет лучше, чем счастье других. Быть может, любовь?
Женщина морщится, как от внезапной боли, и молчит, только дышать вдруг начинает глубже.
И я понимаю, что она думала об этом тоже. Ираида Аркадьевна поворачивает платок в пальцах. Раз, другой. Потом неожиданно говорит:
– Да, Альберт говорил мне, что полюбил, и, если бы не офицерство, ушел бы к ней.
Качаю головой. Мне нечем ее утешить, меня бы кто утешил.
Передо мной сидит женщина, у которой муж когда-то нашел свою Леночку, дочь умерла, сын вырос чужим, а теперь этот сын лежит под скальпелем, потому что осколок решил сдвинуться в самый неподходящий момент. А я, законная жена этого сына, не могу даже понять, чего хочу больше: чтобы он выжил и ответил за всё, или чтобы он выжил и просто замолчал наконец со своими роднулями, походными женами и грязными предложениями.
Нет, не так.
Я хочу, чтобы он выжил.
С остальным разберемся потом.
Мы снова замолкаем.
У меня пересыхают губы, но идти за водой не хочется. Кажется, стоит отойти на минуту, и именно в эту минуту распахнутся двери, выйдет врач. Я не суеверная, но сегодня все обычные правила действуют плохо.
На соседнем стуле лежит забытый кем-то пакет с апельсинами. Оранжевые плоды просвечивают через тонкий белый полиэтилен, один прижат к ручке и чуть деформирован. Наверное, хозяйка вернется за ними. Или забудет навсегда, потому что услышит что-то важнее фруктов.
Я вдруг понимаю, что очень устала. Не просто от больницы, а от разговоров, где каждое новое признание вытаскивает еще один ящик из старого шкафа, а там пыль, документы, чьи-то письма, чужие имена и моя наивность, аккуратно сложенная стопкой.
Вдруг хочется на воздух.
Поднимаюсь медленно. Еще минута здесь – и я не выдержу.
Металлическое кресло неприятно скрипит подо мной. Ираида Аркадьевна тут же вскидывает голову.
– Куда ты?
– Пойду проветрюсь, – говорю и шагаю на выход.
– Фая, подожди. Я с тобой.
– Не надо. Сидите здесь. Если выйдет врач, позвоните мне сразу. Я только у входа постою.
Она хочет возразить, я вижу это по губам. Но потом кивает.
Иду по коридору. Пол блестит после уборки, на нем остаются следы подошв, мокрые овалы, разводы от колес каталки. Возле лифта мужчина ругается в телефон, говорит кому-то привезти документы. У автомата девочка лет семи выбирает шоколадку и никак не может дотянуться до нужной кнопки. Ее бабушка помогает, и автомат наконец выдает батончик с резким стуком.
Этот стук заставляет меня остановиться на долю секунды.
Потом иду дальше.
Перед глазами странно плывёт, а колени неприятно слабые. Перенервничала.
Свежий воздух должен привести меня в чувство.
У поста охраны я машинально киваю вахтеру. Он смотрит на меня поверх очков, потом снова в журнал. На стеклянной двери расплываются капли дождя. Снаружи уже темнее, чем было, когда я приехала. Асфальт у крыльца мокрый, белые полосы разметки блестят под фонарями. Несколько машин стоят с включенными фарами.
Выхожу из больницы, подставляю лицо мелкому прохладному дождю, а потом колени просто подгибаются, как сломанные.
Сама не понимая, что происходит, оседаю вниз. Голова идет кругом.
Уже падая, вижу мельком подъезжающий к больнице розовый порш…