20 глава

– Очухивайся давай, мне некогда с тобой тут полдня сидеть…

Неприятный женский голос врезается в сознание, как звук циркулярной пилы по металлу.

Где я, что я? Почему я полулежу в белом салоне незнакомой машины?

В нос бьет смесь мокрого асфальта и аптечной горечи. За лобовым стеклом расплывается больничное крыльцо.

Но вскоре я чувствую и чужие женские духи. На этот раз смутно знакомые - сладкие, приторные густые настолько, что становится нечем дышать.

Картинка перед глазами становится чуть резче. Делаю глубокий вдох, и губ касается прохладный пластик:

– На, пей, – приказывает «циркулярная пила».

Леночка. Ну да, Порш подъехал очень вовремя. Только я и не думала, что она станет мне помогать. Максимум, перешагнет, и спасибо, если не наступит острым каблуком.

Отмахиваюсь от чужой бутылки. Мало ли что она туда налила. Я, конечно, плохо себя чувствую, но не настолько, чтобы пить из ее рук.

– Ну и дура, – отзывается та, убирая бутылку. – Что с тобой вообще такое? Болеешь? Не заразная, надеюсь?

Дышу глубоко, чтобы быстрее прийти в себя. Машина стоит у больницы. Виски неприятно ломит, но мысли уже собираются в правильную кучу.

– По себе судишь, что ли?

Она морщится, пряча бутылку в бардачок. Лицо собрано идеально: тон, стрелки, помада. Только под глазами серые тени.

– Не надо меня демонизировать. Я приехала узнать, что с Филиппом.

– Это как-то ему поможет? Что ты так переживаешь за чужого мужа? Ах да, ты ведь считаешь его своим… забавно. Думаешь, совместный бизнес настолько вас сблизил?

Лена поворачивается ко мне всем корпусом. Пальцы впечатаны в руль, как будто она собирается заехать на крыльцо прямо на машине уже через минуту, как хозяйка.

– Это не твое дело, понятно? Ты не пережила того, что пережила я, и того, что пережил он… тебе не понять.

– Да уж, куда мне.

– Именно. Было бы куда – Филипп не молчал бы. Быть может, тогда ты была на моем месте…

– В роли управляющей его делами?

Она пожимает плечами, и ее взгляд на секунду становится усталым:

– Нет, вряд ли… Это слишком тяжело, это вообще не женский труд. Меня он не жалеет совсем, но я сама вызвалась.

А вот это уже интересно.

Слабость отступает медленно, зато раздражение возвращается уверенно. Я шевелю пальцами, проверяя, слушаются ли руки. Слушаются ну и ладушки. Значит, ничего серьезного, просто нервы.

– Куда ты влезла? И зачем?

Лена отворачивается к лобовому стеклу. Дворники проводят по нему влажную дугу, хотя дождь почти закончился. В этом коротком движении слишком много раздражения, а еще – страха, плохо спрятанного под дорогим пальто.

– Так я тебе и рассказала. Давай, вылезай. Полегчало уже, я смотрю.

Фыркаю мрачно, хватаясь за дверцу, но рука промахивается мимо ручки, и я заваливаюсь набок. Леночка поджимает губы.

– Ладно, еще пять минут, и я тебя отсюда сама вытолкаю. Дотолкаю до больницы, а там как-нибудь сама.

– Какая забота. Я почти тронута.

– Не привыкай.

Нажимаю ручку, и дверь распахивается. Поток влажного свежего воздуха заставляет вдохнуть полной грудью. Мысли проясняются. В лицо тянет холодом и дымом от урны у входа.

– Какая ты благородная, оказывается.

– Да уж не хуже некоторых, поверь…

– Как-то верится с трудом.

Она резко усмехается, но усмешка выходит кривая. Ее красивая легенда о большой любви почему-то требует, чтобы я вышла из машины и больше не мешала.

– Я понимаю его лучше тебя. У меня тоже умер близкий человек, дорогая…

– Зачем ты мне это рассказываешь? Как будто оправдаться пытаешься. Видимо, понимаешь, насколько рыльце в пушку. Хм, быть может, ты и правда не настолько конченная. Хотя вряд ли.

Та поджимает губы:

– Горе объединяет людей крепче счастья. Да и счастье у вас сомнительное, дорогуша. Он потерял сестру и до сих пор не отошел от этой потери, ведь Ангелика была единственным самым дорогим ему человечком. Ты знала об этом вообще, знала о его проблемах в семье? И вот, он потерял сестру, а я потеряла ребенка. Они были одного возраста. И я не понимала, за что мне это все…

Кажется, сегодня день откровений. Может, у меня на лбу написано – покайся, и отпустят тебе грехи?

Я смотрю на нее и понимаю: ей нужно, чтобы я признала за ней право. На Филиппа, на его деньги. На место рядом с больничной койкой. На роль женщины, которая «понимает лучше».

– Зачем ты мне это рассказываешь? – выдыхаю, чувствуя боль в висках.

– Чтобы ты поняла мою мотивацию и его мотивацию. Может, дойдет, может нет, но я попытаюсь. Мы сошлись на почве взаимной боли и идеи сделать так, чтобы люди страдали меньше, понимаешь?

Где-то я уже слышала подобное.

– Мы живем одной идеей, мы понимаем друг друга с полуслова… а ты не понимаешь ничего. У тебя жизнь – розовый сахар. Поэтому просто уйди. Он тебе не пара. Хочешь денег? Дам. Но оставь этого мужчину мне…

Вот оно. Главное. Не Ангелика, не ребенок, не великая идея облегчить страдания людей. Просто освободи место и назови сумму.

– А он сам что думает про эти торги, м-м? Не хочешь его спросить?

– Филипп устал, – бросает она. – От суда, от твоих претензий, от твоей обиды.

– Видела. Состояние не мешает ему торговаться у собственной койки.

Лена дергается.

– Не смей его пачкать.

– Это не я. Он сам прекрасно справляется.

Она щелкает замком сумочки. На шее проступают неровные пятна.

– Ты ничего не знаешь. Ни про Ангелику, ни про его мать, ни про то, почему он не мог иначе... ты не знаешь Филиппа совсем.

Имя свекрови неприятно цепляет слух.

– Ираида Аркадьевна здесь при чем?

Лена замолкает. Ненадолго, но мне хватает. Ее пальцы перестают теребить ремешок сумки.

– Семья Чарских не такая простая, как тебе казалось, – говорит она. – И ты в этой семье всегда была с краю.

– Спасибо, что сообщила. Безумно благодарна за откровенность.

– Ты смеешься надо мной, но ты сама ничего не контролировала. Ни мужа, ни деньги, ни того, что происходило у него за спиной.

– А ты контролировала?

Она молчит.

Вот теперь мне почти смешно. Филипп умудрился обвести вокруг пальца не только законную жену, но и походную, которую годами держал возле себя под видом особенной. Всем по порции лжи.

– Выходи, – говорит она сухо. – Мне нужно к нему.

– Время визитов закончилось.

– Для меня нет.

– Это ты медсестре расскажи. Только сумкой не размахивай, а то вдруг не впечатлится.

Я осторожно ставлю ногу на асфальт. Колено слабеет, но держит, потом вторую. Где-то хлопает дверь скорой, у входа шумно общаются две женщины.

Лена тоже выходит. Захлопывает дверь машины с гулким хлопком и прячет лицо от дождя.

– Фаина, – окликает она, когда я уже собираюсь идти.

– Что еще?

– Деньги правда дам. Скажи сумму.

Я оборачиваюсь. Лена смотрит на меня с уверенностью женщины, которая решила, что любого человека можно передвинуть, если назвать верную сумму.

– Себе оставь. Вдруг Филипп передумает иметь тебя в качестве партнера.

Ее рот приоткрывается, но ответить она не успевает.

На крыльце появляется свекровь. Она ищет меня взглядом, и я шагаю к крыльцу.

Ираида Аркадьевна стоит под козырьком в темном пальто, с сумкой на сгибе локтя. Она переводит хмурый беспокойный взгляд с меня на Лену. Потом обратно. И в этом коротком движении слишком много узнавания и слишком мало удивления.

И взгляд Ираиды Аркадьевны мне сильно не по душе.

Походная жена тоже ее замечает. Она тут же тормозит у капота и возвращается в машину.

Я слышу, как Лена снова заводит мотор…