21 глава

Еще какое-то время сидим со свекровью в коридоре, потом она поднимается:

– Пора домой, толку тут сидеть, да, Фай? – шепчет устало.

Она смотрит на двери операционного блока, потом на часы. С тех пор, как уехала Леночка, прошло полчаса, но женщина не проронила не слово. Все было ясно и так.

Пожимаю плечами и вызываю такси.

– Ты к себе? – спрашивает свекровь.

– Да.

– Я в отель… к тебе не напрашиваюсь, в отеле тоже вроде ничего. Да и не хочу глаза тебе мозолить.

– Я не против приютить вас у себя, – отвечаю спокойно.

Женщина кивает с тенью улыбки, но отказывается. Ей тоже не хочется отрывать взгляд от закрытых дверей. У нас с ней разные претензии к Чарскому, но страх сейчас один на двоих.

Жаль поговорить толком с мужем так и не удалось, и мне не хочется думать, что не удастся вообще. Слишком страшно.

Не из-за прощения. До прощения там идти и идти, желательно строевым шагом и по битому стеклу. Страшно от того, что последними между нами могут остаться больничные торги, его ухмылка, моя злость и пятно на бинтах, которое я старалась не замечать.

Когда я уже сажусь в такси, звонит телефон.

На экране – Ника. Я провожу пальцами по щеке, хотя плакать не собиралась. Больничный воздух странно сушит кожу, да и нервы сегодня не в лучшем виде.

– Как дела, мамуль? – спрашивает осторожно, как будто прощупывая почву.

Интересно, знает она или нет? Вряд ли, только если бабушка уже успела позвонить.

– Терпимо, вот была у отца…

– Как он там?

Кусаю губы, стараясь подобрать выражения помягче, я все еще помню, как дочери плакали на больничном крыльце.

– Оперируют. Осколок решили всё-таки удалить, чтобы не мешался.

Она охает.

– Это планово?

– Нет, конечно. Осколки – дело такое, он пошевелился, и его решили тут же убрать. Думаю, всё будет хорошо.

– Ты думаешь? – вопрос звучит совсем по-детски. А ведь Ника уже взрослая, с отцовским упрямством и его же непреклонным характером. Но эта ситуация и ее делает беспомощной, как нас всех.

– Он военный, Ник. Он сделан из железа.

– Ты звучишь не сильно позитивно, мам.

– Ну, как есть. Как позвонят из больницы, я дам знать, ладно?

– Ага.

Пауза. Ника явно хочет спросить еще что-то, но не спрашивает.

– Бабушка в городе, позвони ей, – говорю.

– Ладно.

Связь обрывается.

Через полчаса захожу к себе в квартиру. Снимаю пальто, вешаю на крючок. Состояние такое, будто весь день грузила вагоны. Теперь я в полной мере понимаю, что значит быть вымотанной морально.

Как же тут невыносимо тихо… Но включать музыку, или иной фоновый шум я не стану. Он будет звучать форменным издевательством.

Вместо музыки звучит дверной звонок. Кого там опять принесло, господи? Открывать не хочется категорически – открывать, улыбаться, здороваться и изображать из себя уравновешенную радушную женщину.

Я стою в прихожей и не двигаюсь. Может, ошиблись дверью? Или это курьер, который спутал двадцать шестую квартиру с двадцать девятой?

Но звонок никак не прекратится. Потом начинает звонить телефон.

Леонид. Ну, ясно.

Он наверняка слышит рингтон… дверь у меня тонкая.

Очень вовремя, Лёнь, как всегда. Муж на операции, нервы на пределе, свекровь смотрит на меня так, точно знает больше, чем говорит, а бывший друг детства решил добавить в вечер немного мужской инициативы.

Открываю дверь, и мужчина улыбается так, точно уже получил миллиард в свое единоличное пользование.

– Привет, Фай, как ты?

На нем темный пиджак, под ним выглаженная рубашка, а дорогой парфюм уверенно заходит в квартиру раньше хозяина. Леонид выглядит человеком, который готов к важному разговору. Я – человеком, который готов захлопнуть дверь.

Киваю коротко. У меня нет настроения еще и на этого гостя. Хочется прилечь и забыться сном.

– Впустишь? У меня к тебе предложение…

Тяжко выдыхаю:

– Я не буду никого убивать, Лёнь, это не про меня. И тебе не советую. Подсудное это дело, и о морали бы неплохо подумать.

Он только коротко смеется.

– Ну ты из меня монстра-то не делай. Речь вообще не об этом. Ты была права, Фай. Я погорячился.

– С чем? С идеей помочь, или с формой помощи?

– С формулировками, – морщится он. – Я не хотел тебя пугать.

– Поздно. Я напугалась, Лёнь. Очень. Не делай так больше, ладно? – со вздохом распахиваю дверь шире. Надеюсь, это займет немного времени.

Леонид входит и оглядывается. Он видит маленькую прихожую, дешевый коврик, комод, зеркало, в котором мое лицо выглядит усталым и чужим. Наверное, сравнивает с теми двумястами метрами Чарского.

– Уютно у тебя, – врёт и не краснеет.

– Не начинай осмотр жилплощади. Предложение давай.

Мужчина хмыкает насмешливо. Какой-то он подозрительно радостный сегодня, или мне только кажется после больничной мрачности.

– Я тут подумал, Фай… – он достает из-за спины небольшой, аккуратный букет кремовых роз, вручает мне.

Но я не беру. Сама не знаю почему… этот букет кажется таким неуместным.

– Ты подумал, что дарить букет замужней женщине – приемлемо, Лёнь?

– Это дружеский жест, примешь? – усмехается он, даже не тушуясь.

– У тебя дружба почему-то всё время с флористикой и личными намеками.

– А у тебя защита на всё, что я делаю.

– Удивительно, правда? После того как ты начал наше общение с новости о любовнице моего мужа и собственных надежд…– пожимаю плечами, и мужчина кладет букет на комод, как тогда, когда рассказал мне про Леночку впервые.

Прекрасный натюрморт: развод, быт и кремовые розы от человека, которого никто и никогда не звал.

– Ну так что за предложение?

Он достает из пиджака яркие флаеры.

Глянцевая бумага с рисунками синих склонов и счастливых люди в шлемах, чашки кофе на фоне снега. У них там, на картинке, жизнь простая: купил тур – и все проблемы остались где-то далеко.

– Шерегеш, Фай. Поехали вместе? Тебе надо развеяться, я вижу, ты слишком близко к сердцу берешь всю эту ситуацию с Филиппом, не стоит он того. Поехали вдвоем… я буду тебе куда лучшей парой, чем он.

Я смотрю на флаеры, потом на Леонида.

– Ты сейчас серьезно?

– Абсолютно.

– Мой муж лежит на операционном столе.

– Почти бывший муж, – осторожно поправляет он.

– Лёнь.

Он делает шаг ближе, а я отступаю к комоду и задеваю бедром угол. Неприятно, зато отрезвляет. Вечер снова перестает быть томным.

– Фай, я не враг тебе. Я могу дать тебе поддержку, защиту и нормальную жизнь. Без лжи. Ты знаешь, – говорит он мягко.

– Спасибо. Деликатность сегодня прямо ходовой товар.

– Ты злишься не на меня.

– На тебя тоже. Не обделяй себя.

– Я подожду.

– Не надо.

– Фая…

– Леонид.

Полное имя действует на него отрезвляюще, и мужчина выпрямляется.

– Я сейчас не свободная путевка, не вакантное место и не приз за тридцать лет ожидания. Понимаешь?

Он молчит. Смотрит упрямо, с обидой человека, который принес розы, а ему не дали за них медаль.

Открываю рот, чтобы просто мягко послать его лесом, как дверь неспешно распахивается – Леонид не закрыл ее до конца.

В дверях я вижу Лию. За ее плечом – Ника. Обе стоят неподвижно и смотрят так, что мне хочется тут же оказаться за тридевять земель отсюда.

Никакой романтики, дети, просто очередное мужское недоразумение с доставкой на дом.

Но девчонки не поверят. Он смотрят на меня, на Леонида, на цветы на комоде, и выражения их лиц становятся максимально неодобрительными.

Лия переводит взгляд на флаеры в руках Леонида, Ника чуть прищуривается. У нее это от Филиппа: смотреть так, чтобы человек сам захотел признаться даже в том, чего не делал.

Леонид резко выпрямляется.

– Девочки, добрый вечер…

– Здравствуйте, – сухо отвечает Лия.

Ника молчит. Зато букет она разглядывает так внимательно, что эти кремовые розы в ее глазах уже выросли до размеров памятника моему моральному падению.

Чувствую, как усталость снова ложится на плечи. Только не это. Только не объяснять сейчас дочерям, что Леонид с Шерегешем – не новая жизнь, а обычное недоразумение.

Но стоит ли объяснять? Пусть думают, что хотят, гость уже уходит.

Лия молчит, а озвучить мысли решается только Ника:

– Как-то быстро ты папу забыла, мам… прям-таки скоропостижно…