22 глава

Леонид улыбается криво. Он не рад, что нас прервали. Быть может, именно сегодня он решил для себя, что сможет меня додавить, а тут такое неудобство.

– Если бы, девчули, ваша мама была такой, как вы говорите, я был бы счастлив… но пока что она ни в какую. Лучше бы вам ценить свою маму как следует, потому что отца у вас вскоре может и не быть…

Я давлюсь вдохом.

Ника сжимает челюсти, а Лия стоит у двери, прямая и напряженная, с упрямо поднятым подбородком. Сейчас она очень похожа на Филиппа, когда тот собирается давить авторитетом. Только в дочери это вызывает не злость, а болезненную нежность.

Леонид резко разворачивается и выходит, не забыв оставить на комоде цветы, флаеры и кивнув мне напоследок:

– До встречи.

Лия поспешно закрывает за ним дверь, пока Ника недоуменно смотрит на меня:

– И что это было, мам?

Пожимаю плечами.

– Все, как и он сказал. Я слишком устала, чтобы оправдываться, веришь?

Я и правда устала. От больницы, постоянного стресса и разговоров, от чужих денег, чужих женщин и мужчин, которые приходят спасать меня без приглашения. Устала объяснять, почему не виновата. Устала доказывать самой себе, что любимый муж – не тот человек, каким я его знала. И больше всего устала от того, что всё равно должна держаться и быть сильной.

Потому что за меня это больше никто не сделает.

Разворачиваюсь, иду на кухню.

– Он тебя в Шерегеш приглашал? Тут две путевки, – доносится из прихожей.

Я молчу. Все так, как и сказала: я устала до чертиков.

Усаживаюсь на диванчик у окна, смотрю прямо перед собой. Недавно мне было шумно от тишины, а сейчас снова хочется остаться одной. Поспать бы… и чтобы наутро все вернулось на круги своя.

Ника заходит на кухню, смотрит на меня глазами побитого щенка.

– Мам, прости… мы просто на взводе.

– И потому ищете виноватых, а я очень удобная мишень.

Она опускает глаза.

– Прости, все это так сложно…

– Да, понимаю, правда… я бы тоже с удовольствием наехала на кого-нибудь, да не на кого, – киваю медленно, давя в себе зевок. – Что там бабушка?

– Не берет трубку.

– Может, отдыхает… Она тоже сегодня устала, а ей гораздо больше лет, чем мне. Такие стрессы не проходят бесследно. Ну ничего, перезвонит, как проснется.

Лия стоит в дверях, глядя на сестру.

– А я тебе говорила, что нам надо вместе держаться в такое время, Ник.

Та кивает и тянется ко мне нерешительно. Мы обнимаемся.

Сначала Ника прижимается осторожно, а потом Лия обнимает нас обеих. От Ники пахнет кремом для рук, а от Лии улицей и мятной жвачкой. Они взрослые, красивые и колючие, со своими характерами, тараканами и остатками подросткового упрямства, но всё равно они мои девочки. В этот миг я понимаю: сколько бы Филипп ни переписывал, ни прятал и ни делил, вот этого у меня не отнимет никогда.

– Берите эти путевки и езжайте, – говорю дочерям, кивая в сторону прихожей.

Те переглядываются. Ника смеется:

– Ты серьезно?

Пожимаю плечами:

– Мне ехать не с кем, а вот вам неплохо бы развеяться. Почему бы и не за Лёнькин счет?

Лия идет в прихожую и возвращается с одним флаером, недоверчиво щурится.

– А вдруг он тебе счет предъявит?

– Я не напрашивалась, он сам настаивал.

– Странный тип, – Ника усаживается рядом.

– Знаю. Поэтому пусть хоть путевками компенсирует свою странность.

Ника снова смеется, а Лия смотрит на меня чуть внимательнее:

– Тебе, конечно, виднее, но лучше бы этого товарища держать подальше.

Ника кивает:

– И в квартиру не впускать, когда одна.

Улыбаюсь их заботе. Даже от них не укрылась мутность моего друга детства.

– Больше никогда. Всё, лимит моей доброты по отношению к мутным людям закончен.

Они снова обнимают меня вдвоём.

– Мамуль, спасибо за то, что терпишь… и прости нас, ты в шоке не меньше нашего, а мы…

– Вы еще дети.

– Вот именно, твои дети!

У меня звонит телефон. Незнакомый номер. Экран вибрирует на столе, подпрыгивая рядом с чашкой. Мы все трое смотрим на эти цифры несколько секунд.

Принимаю вызов, и незнакомый мужской голос басит в трубке:

– Фаина Чарская?

– Да, слушаю.

– Я звоню из госпиталя. Операция у вашего мужа прошла успешно, можно будет приехать завтра навестить.

На глазах сама собой появляется влажная пелена, но я быстро моргаю и отворачиваюсь к окну. Это не жалость к Филиппу и не та прежняя, мягкая, семейная тревога, которая раньше поднимала меня среди ночи и заставляла ждать его шаги в прихожей. Сейчас это усталое облегчение. Для девочек и для его матери. Для себя тоже, наверное, потому что смерть – слишком грязная точка в нашей истории.

Смотрю на девчонок.

– Я же говорила, что все будет хорошо.

Ника прикрывает рот ладонью, а Лия садится на табуретку и опускает голову. Мы не радуемся громко, просто сидим на кухне и в кои-то веки не ждем худшего.

Следующим утром мы едем в госпиталь все вместе.

Лия сидит у окна и листает телефон, не читая, Ника держит на коленях пакет с фруктами, который собрала сама. Я не говорю, что после операции Филиппу вряд ли можно яблоки и апельсины. Пусть несёт, не с пустыми же руками к отцу.

Свекровь наверняка уже там, я позвонила ей заранее, еще вчера.

Но первый, кого я вижу, выходя из такси, не она. Леонид.

Он стоит на крыльце, как будто только подошел, и улыбается, поймав мой взгляд.

На нем бежевой трендовое пальто, дорогой шарф, волосы зализаны с гелем, как у мафиози. В руках ничего нет, и за это отдельное спасибо. Цветов нам тут только не хватало. Слишком уж он выглядит аккуратным, слишком уверенным и слишком неслучайным здесь.

Девчонки тут же напрягаются. К крыльцу подходим с ними вместе.

Леонид расправляет плечи. Улыбка у него становится шире, почти довольной. Он кивает девочкам, глядя при этом только на меня.

– Ну что, выжил наш вояка, ты рада, Фай?

Смотрю на него мрачно, понимая, что он хочет задать совсем другой вопрос.

Рада ли я, что Филипп жив? А разве можно ответить иначе, чем да? К чему он это вообще?

Но Леониду нужна не моя правда, ему нужна щель, куда можно просунуть свою непрошенную заботу, свое плечо, свое давнее желание оказаться рядом. И я уже не уверена, что делает он это по любви.

– Зачем ты здесь? – спрашиваю.

– Пришел навестить сослуживца, а что, нельзя? – произносит с обидной простотой.

И я поджимаю губы. Всё наваливается на меня в один момент – его назойливость, его тон, когда он говорил про миллиард, и, что самое главное… его предложение устранить Филиппа, пока есть «прекрасная возможность».

И потому я только цежу негромко и холодно, глядя ему в глаза:

– Нельзя, уходи отсюда, Леонид. И чтобы я тебя рядом с моей семьей больше не видела...