23 глава

Леонид продолжает улыбаться, как ни в чём ни бывало, только в глазах появляется неприятный холод разочарования.

Он дождался моего ответа, и он ему не нравится, разумеется. Он ожидал большего, я вижу. Давил деньгами, суммой, перспективами, добивал цветами и путёвками, душился дорогими духами. Но что-то пошло не так.

Видимо, думал, что Чарский заслоняет ему дорогу к счастью. На его месте я бы давно поняла, что здесь ему ловить нечего. А может, дело только в деньгах, и никакой любовью тут не пахло с самого начала…

Ну что ж, нравится – не нравится, мне плевать. Мне вся эта ситуация с его вмешательством не нравилась с самого начала, но меня никто не спрашивал. Леонид лез напролом, и давно надо было распрощаться с ним, не доводя до того момента, как он решит, что может заявляться с путёвками и предложением «лучшей пары».

Он стоит на ступеньке выше и держит спину прямо, не переставая улыбаться, как будто контролирует ситуацию.

– Ну что ж ты так, Фаина… – тянет с лёгкой укоризной, нависая надо мной.

И я знаю, что он думает: повелась на бабки, но делиться не хочу, вот и отказ.

Так всегда, когда женщине не нужен мужчина, у мужчины сразу находится причина, по которой она должна быть либо глупой, либо корыстной, либо уже кем-то купленной.

– Ты знаешь, Лёнь. Я всё сказала, – ставлю точку там, где он упорно пытается пририсовать многоточие.

Леонид чуть склоняет голову.

– Да уж понял, не дурак. Опять сделала свой выбор не в мою пользу, так? Ну что ж… не удивлён, если честно. Удивился бы, если решила так, как хотелось мне. Ладно, Фай, как скажешь, это твой выбор, и я его уважаю, правда. Но… – он вздыхает мягко, – знай, если передумаешь, я всегда к твоим услугам.

Но мне больше нечего ему ответить, он это понимает. Любые его слова теперь будут выглядеть жалко.

Подмигнув, Леонид легко сбегает по ступеням. Вскоре его шаги стихают за ближайшими машинами.

Я смотрю ему вслед ещё пару секунд, хочется убедиться, что он действительно уходит, а не прячется за чьим-нибудь внедорожником, чтобы потом снова вынырнуть с новой прекрасной идеей.

– Скользкий тип, – шепчет Ника, – у меня от него рвотные позывы.

Она морщит нос, кутается в куртку и смотрит туда, где исчез Леонид, с искренним юным отвращением.

– Мерзкий, – соглашается Лия. – Откуда взялся только?

– Они всегда мерзкие, когда им отказывают, – фыркает та. – Видишь, аж перекосило всего. Мужчины отказы вообще не воспринимают.

Лия бросает на сестру короткий взгляд:

– Некоторые не достойны того, чтобы слышать согласие.

Ну надо же, а они уже умеют видеть то, что я раньше годами оправдывала про себя. Умеют называть вещи своими именами. Может, это и есть моя единственная стоящая заслуга за последние двадцать лет.

Проводив взглядом скрывшегося на парковке Леонида, улыбаюсь моим мудрым девчонкам:

– Идёмте к отцу.

Мы заходим в знакомый коридор, и в кои-то веки моё настроение не ниже плинтуса. Какими бы ни были наши разногласия с Чарским – я рада, что он жив. Отцом моим детям он быть не перестал и не перестанет.

Надеюсь, это последний мой визит сюда, и дальше девчонки справятся без меня. Я чертовски устала от больничных стен и устала жалеть человека, который меня жалеть не спешит.

Но больница умеет быстро сбивать спесь. Вчера ты полковник, гроза подчинённых и хозяин двух семей, а сегодня у тебя катетер, строгая медсестра и право на посещение по расписанию.

И на сердце всё-таки тревожно. Лёня приходил сюда не зря… надо рассказать о нём Чарскому. Молчать о мотивах этого мутного мужчины смысла нет.

Мне неприятно думать, что придётся снова обсуждать Леонида. Ещё неприятнее – что Чарский, возможно, знает о нём больше, чем я. Но это мы и проверим.

Ираида Аркадьевна уже в палате – Чарского перевели в прежнюю. Хороший знак.

Она сидит рядом с его кроватью, держит за руку и даже не поднимает головы при нашем появлении.

Мы заходим туда, и девчонки тут же бросаются к отцу, расспрашивают его наперебой, трогают его руки, улыбаются сквозь слёзы.

– Пап, тебе больно?

– А врачи что сказали?

– Ты почему нам сразу не сообщил?

– Ты нормальный вообще? Мы чуть с ума не сошли!

– Ник, не дави на него, – одёргивает Лия, но сама держит Чарского за руку крепко, двумя ладонями.

Я стою тихо у входа. Пришла – уже молодец, некому упрекнуть меня в чёрствости к этому мужчине, хотя он в полной мере её заслуживает. Но я смотрю на своих дочерей, на свекровь, и чувствую их эмоции, их искреннюю радость и облегчение, что любимый человек снова в порядке.

Я не вижу его из-за чужих спин, только слышу голос – не такой властный и сильный, как раньше. Скорее спокойный, мягкий, тот, каким он обычно разговаривает дома, отойдя от привычных офицерских будней.

Давно не слышал этого его голоса. С Леночкой наедине, интересно, он общается так же?

– Ну всё, всё, зацеловали… живой, всё хорошо, дети мои. Мамуль, не плачь, утопишь… Дайте мне с Фаей поговорить. Мы не договорили с ней в прошлый раз.

Разговоры у нас с ним в последнее время получаются прекрасные. Один лучше другого, и после каждого хочется помыть руки.

Девчонки расступаются. Ираида Аркадьевна со вздохом вытирает мокрые щёки.

– Фаина, – шепчет тихо, и в этом одном слове столько просьбы, что я заранее напрягаюсь.

Не ругайся и не добивай, пожалей. Потерпи.

Я уже столько раз терпела, что можно выдавать мне медаль.

Наконец я вижу Чарского – тот же упрямый подбородок и тяжёлый взгляд, только бинтов на груди больше, и как-то осунулся весь.

Лицо сероватое, губы сухие, щетина пробивается по скулам, и от этого он выглядит старше. Не слабее – нет. Чарский даже с больничной простынёй до пояса умудряется казаться человеком, который сейчас отдаст приказ и будет недоволен исполнением.

Дочки выходят, уведя за собой бабушку, а я остаюсь с мужем наедине. Я, он и двадцать лет, которые уже некуда спрятать.

Подхожу к кровати, поправляю кусочек выбившейся из-под него простыни. Мужчина смотрит только на меня.

– Заботливая, – хмыкает едва заметно.

– Не обольщайся. Просто бесит беспорядок…

– В этом вся ты.

– Ты плохо меня знаешь, Чарский.

Его губы трогает короткая усмешка, но быстро пропадает. Видимо, боль не позволяет долго играть в прежнего Филиппа Чарского.

– Пришла читать мне мораль?

– Нет. Мораль тебе поздно читать. Я пришла сказать, что Леонид здесь был.

Мужчина продолжает внимательно смотреть на меня, ничуть не удивившись новости.

– Ага, я знаю. Чего от тебя-то хотел?

– Меня, деньги, благодарность, спроси сам. Ещё предлагал Шерегеш, лучшую пару, чем ты, и свою помощь по раскапыванию твоих активов.

Чарский медленно втягивает воздух носом. На лице появляется та самая жёсткость, от которой у подчинённых, наверное, руки сами тянутся к козырьку.

– Лёнька не делает ничего просто так, – произносит Чарский.

– Вот тут мы с тобой неожиданно совпали.

– Ты ему ничего не обещала?

– Чарский.

– Что?

– Успокойся… ты правда сейчас хочешь говорить, выяснять и что-то обсуждать? Быть может, дождемся выписки?

– Тебе так противно со мной общаться?

– Сам ответь на этот вопрос, Филипп. Как окрепнешь – так и побеседуем. Сейчас я как-то не расположена, да и ты не в лучшей своей форме. Просто хотела предупредить тебя по поводу Леонида. Но ты и сам уже кажется, в курсе.

Мужчина вдруг резко выдыхает, и аппарат рядом коротко пищит. Я машинально смотрю на монитор.

– Не смотри туда, – бросает он.

– Не командуй.

– Я привык.

– Отвыкай. Полезный навык перед разводом.

Чарский закрывает глаза на секунду. Потом открывает снова. Серые, усталые, раздражённые. И ещё что-то там есть, но я не собираюсь разбираться.

– Фая, – понижает он голос, устав от перепалки, – скажи честно, ты что, едешь с Лёнькой в Шерегеш?