24 глава

Мне хочется засмеяться – слишком уж серьезное у него лицо, но я молчу, поджимая губы, разглядываю его профиль – чуть заострившийся, мрачный и красивый, как изображение бога на старых фресках.

Ох, Чарский, Чарский… и достался же мне такой кадр за какие-то заслуги. За какие только, не пойму.

На экране аппарата у его кровати бегут ровные зеленые линии. Всё здесь чужое, стерильное и неудобное, а он всё равно смотрит так, как если бы это не больничная койка, а его кабинет. Неисправимый.

– Ну а если и поеду, то что? – хмыкаю, кусая губы.

– Тогда я его раскатаю, – отвечает тот тихо и веско, как будто камень роняет.

– Куда?

– В лепешку, – отзывается тем же тоном.

Кашляю беззвучно от еле сдерживаемого смеха. Потому что в этом весь Филипп Чарский. Лежит под капельницей и дышит еле-еле, но уже мысленно кого-то раскатывает. Только дай цель, на которую можно направить всю эту полковничью силу, чтобы не признавать главного: сейчас он не командует ничем. Даже собственным телом.

– И сядешь.

– И сяду, – не отпирается он. – Зато Лёня больше рядом с тобой крутится не будет.

– Ты думаешь, Леонид сейчас твоя главная проблема? – перестаю улыбаться, опускаясь на стул рядом с его кроватью.

Стул скрипит неудобной холодной спинкой. Ставлю сумку на колени и сцепляю пальцы на ручках, чтобы не тянуться снова к выбившейся простыне.

Он чуть поворачивает голову. Мускулистые плечи напрягаются от этого крошечного движения, и на его лбу проступает испарина. Достаю из сумки платок, вытираю его лоб. Мужчина прикрывает глаза на секунду, глубоко дыша.

Платок мягко скользит по коже. Обычный, с тонкой вышитой буквой «Ф» в уголке. Его подарок на восьмое марта лет пятнадцать назад.

Тогда я смеялась, сейчас больше не смеюсь.

На его лице на миг появляется та усталость, которую он терпеть не может показывать. Сразу хочется убрать руку и спрятать обратно в сумку вместе с этим глупым платком и со всем, что еще осталось от нормальной семьи.

– Мне больше всего хочется, чтобы ты сейчас просто была рядом, Фая, – шепчет он тихо, – от тебя пахнет домом и тихой гаванью, самый лучший на свете запах.

Я поспешно убираю руку с платком, и он открывает глаза.

– Зачем ты обманывал меня, Филипп? – шепчу в ответ.

Он смотрит на меня долго. Я успеваю рассмотреть тонкую складку у его рта, серую тень под глазами, сухие губы. Раньше я бы попросила у медсестры бальзам. Сейчас просто замечаю.

– Я думал, ты не поймешь.

– Не пойму чего, Чарский?

– Всех моих поступков.

– То, чего я не понимаю в первую очередь – это твоей лжи, Филипп, – говорю спокойно, – всё остальное вполне себе объяснимо, не находишь?

Он выдыхает медленно. Я смотрю, как плавно опускается забинтованная грудь. Под бинтами проступает неровная тень, и я заставляю себя смотреть выше, на его подбородок, на привычную щетину, которая уже пробивается, хотя обычно он выбрит так гладко, что к утру у него лицо всё равно остается почти идеальным.

– Я в крайне жалком положении сейчас, – хрипит, – беспомощный, бесполезный обманщик, который вынужден оправдываться перед собственной женой, как будто сделал что-то плохое. Нет, не сделал. И я знаю, что ты хочешь сейчас мне сказать: а Хахряцкая, а твои слова? Да, я наплел тебе про жену, потому что это первое, что вырвалось. Если бы сказал правду, у тебя бы глаза на лоб полезли от моей деятельности, Фай.

– И ты решил, что назвать ее любовницей будет меньшим из зол?

Он кивает:

– Именно так. Ненавижу быть слабым, ненавижу оправдываться. Ты это знаешь. Я мужчина, и все мои действия не должны подвергаться сомнениям. Тем более сомнениям женщины, которую я выбрал в жены и матери своих детей.

Вот оно. Выбрал он…

– Сильно сказано. Женщина, которую ты выбрал, должна молчать и хлопать глазами?

– Не передергивай.

– Я цитирую почти дословно.

– Ты просто злишься.

– Удивительно, правда? Такая мелочь. Муж врал, деньги прятал, любовницу поселил в нашей жизни на правах акционера, а жена взяла и злится. Непорядок.

Он морщится. Не от моих слов, скорее от боли. Но, конечно, признавать этого не будет.

– Хахряцкая не любовница.

– Она сама-то в курсе? – спрашиваю ровно. – А то в коридоре, кажется, орала женщина, которая считает иначе.

– Лена всегда была эмоциональной.

– А я, значит, удобной.

Он молчит, и я усмехаюсь уголком губ. Качаю головой:

– Эти твои принципы тебя и погубили, Филипп. Ты наворотил слишком многого, и за две жизни не разгрести.

– Хорошего я сделал куда больше. Что стоит только клиника… Я еще одну хочу открыть. Уже контракт на строительство заключил, деньги в ячейке. Она будет даже лучше прежней. Знаешь, как назову?

– М-м?

Он чуть приподнимает подбородок. Ему тяжело говорить, но он упрямо продолжает, как на докладе перед большим начальством. Только вместо формы на нем больничная простыня, вместо погон – бинты.

– Фаина…

Улыбаюсь криво.

Вот уж щедрость. Памятник при живой жене. Табличка на фасаде вместо честного разговора. Можно перерезать ленточку, позвать фотографа и сказать всем: смотрите, как я люблю супругу, даже клинику назвал в ее честь. Особенно если супругу держать в неведении, а деньги – подальше от ее вопросов.

– А зачем? Меня задобрить? Откуда деньги, Филипп? Если ты так пытаешься сгладить свои грехи…

– Ну какие грехи, Фай, ну чего ты сочиняешь? – морщится он. – Я просто удачно вложился, вот и всё. Неужели ты думаешь, что я такой лох, что не могу заработать денег? Могу. И мне, как видишь, не мешает даже ограничение. Я делаю все в рамках закона.

– Тогда почему молчал?

– Чтобы ты не подумала иначе, чтобы держала язык за зубами, чтобы не считала меня коррупционером… потому что слишком сложно поверить, что все такие деньги можно заработать честным путем, я знаю. Но сложно – не значит невозможно, Фая. И мне жаль, что все это вышло ради денег, весь наш разлад.

– Отнюдь не из-за них, Филипп. И ты это прекрасно знаешь. Захотел бы, ты нашел бы слова и объяснил мне все. Но ты просто не посчитал нужным, тебя устраивало все, как есть, не так ли?

Он смотрит в потолок. Его лицо кажется жестче и старше.

– Ты могла испугаться, – говорит он тише.

– Чего?

– Моих связей, моих дел. Того, что я много лет жил не так просто, как тебе казалось.

– Филипп, я не институтка с бантом. Я жена военного. Ты правда считаешь, я за двадцать лет не поняла, что жизнь бывает сложной?

– Одно дело понимать. Другое – видеть все это наяву и охреневать от масштабов.

– А третье – узнать от юриста, что у тебя нет имущества, потому что всё почему-то оказалось на чужой женщине.

Он сжимает губы.

– Это не так.

– Тогда как?

– Не всё.

Я тихо смеюсь.

– Прекрасная поправка. Не всё. Значит, мне есть чему радоваться.

Он вздыхает:

– Этот узел затягивался слишком долго. Моим секретам слишком много лет… Сначала началось с покупки квартиры на чужие деньги. Фай, ты за меня даже замуж бы не пошла, зная, что мне помогла деньгами женщина со стороны. Ты привыкла видеть во мне самодостаточного офицера. А потом все росло и множилось, как снежный ком.

– Очень трогательно, – говорю негромко. – Ты боялся показаться не самодостаточным, поэтому решил казаться подлецом. Логика безупречная.

– Не утрируй, – выдыхает он устало.

– Я стараюсь не материться. Это разные вещи.

На секунду в его взгляде появляется почти прежний Филипп: тот, которому нравился мой язык и моё упрямство. Но этот взгляд быстро пропадает. Слишком много между нами теперь лишнего. Слишком много недосказанного, спрятанного и оформленного на других.

– Почему ты представил ее своей женой на корпоративе?

– Это Леонид тебе сказал?

– Он.

На мужских губах расползается злая улыбка.

– Нашла, кого слушать. Он вызнаёт про меня по углам с самого начала службы, все выискивает, куда бы пнуть побольнее. Друг детства…

– То есть, он наврал, и ее там не было?

– Была, как акционер того же бизнеса. Уговаривала моих коллег поучаствовать в инвестициях в новую клинику.

Кусаю губы.

– Надо же, как удобно.

Но сейчас, мне кажется, он не врет.

И от этого не легче. Потому что правда, которую он выдает по кускам, похожа на плохую мозаику: вроде каждая деталь имеет форму, цвет и место, но целая картинка всё равно грязная. Хахряцкая у него не жена, но кричит «я жена». Не любовница, но деньги и недвижимость на ней. Не тайная семья, но сыновья имеются, и весь город, похоже, знает больше меня.

– Ты же не любишь корпоративы, Фай.

– Не люблю. И лжи я не люблю тоже. Ладно, Филипп, мне пора, потом поговорим.

Он вдруг резко поворачивает голову, смотрит на меня, как будто хочет задержать:

– Ты как хочешь, но я развода тебе не дам. Слишком многое нас с тобой связывает, чтобы перерубить это так глупо. Попробуй научиться терпеть меня рядом. Я тебя не обижу, Фая. Не обижу больше никогда… Если хочешь, составим брачный договор. Я готов пойти на любые твои условия, только бы ты осталась рядом. Что скажешь?