25 глава

Проходит неделя.

Семь дней я делаю вид, что живу: работаю, поливаю на балконе бархатцы, отвечаю дочерям короткими сообщениями, даже нахожу время и желание забежать в салон на маникюр и окрашивание – а то корни отрасли, и слишком много в них седины.

Утром восьмого дня пишет Лия: «Папу сегодня выписывают. Поедешь с нами?»

Следом звонит Ника.

– Мам, ну пожалуйста. Мы с Лией будем, бабушка тоже. Ты можешь просто постоять рядом, никто не просит изображать праздник.

– Не поеду.

– Мам…

– Ник, нет. Хватит с меня больниц, правда. Да и работы много, некогда, прости.

Да, работа есть, но дело не в ней. Я не хочу стоять у выхода из госпиталя, как жена, которая простила уже потому, что мужчина выжил. Он выжил и хорошо. Но это не отменяет ни Хахряцкую, ни годы лжи.

К обеду я отменяю вечернего ученика, сама не зная зачем, закрываю ноутбук и тут же слышу звонок в дверь.

Смотрю в глазок. Филипп стоит на площадке.

В темной куртке, без формы, бледный, с жестко сжатым ртом. Под воротом виден край повязки. Левая рука прижата к боку, а спина прямая такая, что у меня самой мышцы устают за него.

Открываю дверь.

– Тебя выписали, или ты сбежал?

Он оглядывает меня: домашняя кофта, волосы кое-как собраны, на руках мука от сырников, которые я так и не дожарила. Не успела включить плиту.

– Выписали, – говорит. – С рекомендациями не нервничать.

– И ты решил начать с меня? Смело.

Уголок его губ дергается.

– Профессия обязывает. Поехали, собирайся.

Даже не спрашивает, можно ли войти. Просто стоит в моем подъезде и командует, точно это всё ещё его территория.

– Куда еще?

– Хочешь все знать? Пора рассказать.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри поднимается усталое, злое любопытство. Слишком позднее, чтобы быть благодарной и слишком нужное, чтобы отказаться.

– У меня работа.

– Отмени.

– Полковник приказал?

– Фая, – он морщится и на секунду прислоняется плечом к стене, – я не в том состоянии, чтобы препираться на площадке, правда.

– А в каком состоянии ты обычно врешь жене двадцать лет?

Филипп закрывает глаза, открывает, но ничего не отвечает. И это впервые за долгое время умнее всего, что он мог сказать или сделать.

Я захлопываю дверь перед его носом, переодеваюсь, смываю муку с пальцев. На кухне скучают забытые сырники. Ставлю их в холодильник.

Через десять минут выхожу.

– Только попробуй завезти меня к Лене на блины, – говорю, запирая дверь.

– Не смешно.

– А мне-то как не смешно, ты себе не представляешь…

Внизу стоит его тёмный седан. Не тот порш, который он швырнул мне ключами под ноги, а другая машина, строгая и чужая. В салоне приятно пахнет кожей и его одеколоном. Ведет Чарский медленно и осторожно, не как раньше.

– Девочки очень расстроились, – произносит, глядя на дорогу.

– Им полезно знать, что мама не обязана участвовать в каждом спектакле.

– Это не спектакль.

– Тогда что? Семейная сцена у выписки? Ты выходишь живой, мы хлопаем, Лена где-нибудь за углом бросает рис?

Чарский выдыхает устало:

– Хахряцкой там не было.

– Какая потеря для режиссуры…

Он молчит до самого делового центра.

Здание стеклянное, холодное и незнакомое, с охраной у входа. Филиппа узнают сразу и приветствуют, как родного. Мы поднимаемся с ним на девятый этаж. Он дышит тяжелее обычного. Я не спрашиваю, больно ли ему. Знаю, что воспримет, как личное оскорбление.

Кабинет юриста большой и дорогой, без лишнего уюта, с панорамным окном и запахом старого дерева. Мужчина лет шестидесяти в тонкой оправе встречает нас сухо. Филиппу сразу указывает на диван.

– Я могу в кресле, – бросает тот.

– Не можете, – отвечает юрист. – Иначе я вызываю врача, а не объясняю вашей супруге никакие документы.

Я почти уважаю этого человека. Юрист открывает папку.

– Фаина Ивановна, Филипп Альбертович попросил объяснить вам структуру его доходов и участия в проектах. Сразу уточню: речь о легальных источниках. Вклады, проценты по вкладам, дивиденды, доход от ценных бумаг, биржевые операции, недвижимость, грантовые программы и участие в медицинских проектах.

Слов слишком много, и все они солидные и непонятные, такие, от которых сразу же хочется спать. А у меня перед глазами наша старая кухня, где Филипп сидит в майке и ест борщ прямо из кастрюли. И тот же мужчина в это время гоняет деньги по таким маршрутам, что мне нужен проводник.

– Гранты? – переспрашиваю.

Юрист кивает.

– На реабилитацию, медицинское оборудование, программы поддержки. Часть проектов велась через компании, где публичным лицом выступала Елена Геннадьевна Хахряцкая. Это проще с точки зрения управления и проверок.

– Проще, – повторяю я зачем-то.

Юрист продолжает. Он старательно и до последней буквы расписывает мне вклады, проценты, выигрыши на бирже, удачные покупки акций, старую недвижимость, наследство деда. Потом объясняет, почему законнее и проще вести всё это не через себя, а через третьих лиц: из-за ограничения по службе, конфликта интересов, договоров займа… потом что-то про доверительное управление, управляющие компании, партнёров, но я уже слушаю через раз.

Передо мной не признание, а самая настоящая бухгалтерская исповедь. Одни схемы, стрелки, подписи и астрономические суммы. И вот они все на бумагах, без прикрас и без утайки.

– То есть Хахряцкая и правда не любовница, а деловой партнёр? – спрашиваю наконец.

Филипп поворачивает голову.

– Да.

– А она знает?

Юрист опускает взгляд в бумаги. Умный мужчина.

– Лена много о себе думает, – отвечает Филипп.

– Это не ответ.

– Другого у меня сейчас нет.

– А сыновья?

Его лицо становится жестче.

– Не мои, я говорил тебе.

Я смотрю на него, потом на юриста. Тот аккуратно снимает очки.

– По доступным документам Филипп Альбертович не является отцом детей Елены Геннадьевны и в браке с ней не состоит. Имущество оформлялось на нее не как на супругу, а как на участника деловых схем, если говорить простым языком. По запросу можем предоставить тест ДНК.

– Простым языком, – повторяю я со вздохом. – У вас у всех с простым языком большие проблемы.

Филипп поднимается с дивана слишком резко. Его лицо сереет, но он держится, как всегда. Герой даже в мирное время.

– Хватит, Сергей Павлович. Основное вы объяснили.

– Далеко не всё, – замечаю.

– Для начала достаточно.

Конечно. Он даже правду выдает дозами, как лекарство по часам. А передозировка, видимо, опасна для моего женского разума. Юрист отдаёт мне копии нескольких листов.

– Изучите. Если появятся вопросы, можно через Филиппа Альбертовича, или напрямую, с его разрешения.

– Надо же, как щедро. Даже вопросы – с разрешения мужа.

На улице Филипп замедляется у машины.

– Теперь ты понимаешь? – спрашивает.

– Понимаю, что ты умеешь зарабатывать и что Лена тебе была удобна. Что ты мог всё объяснить давно, но что ты предпочёл сделать из меня дуру.

Он резко вдыхает.

– Я защищал тебя, Фай, когда ты поймешь, м-м?

– От чего? От знания, что у моего мужа есть деньги? Связи? Проекты? Или от того, что рядом с ним годами крутится женщина, которая считает себя женой?

– Фая…

– Все это хорошо, но ты молчал.

Филипп долго смотрит на меня. Усталость делает его старше, но не мягче.

– Вот теперь говорю, и лучше поздно, чем никогда, не находишь?

Хочется ответить зло. Очень. Но я только открываю дверцу и сажусь в машину. Иногда молчание – золото.

До моего дома едем без разговоров. У подъезда он глушит двигатель.

– Я не прошу тебя решать сейчас.

– Удивительная скромность.

– Я прошу не слушать никого, а только себя саму.

– А тебя можно слушать?

Он поворачивается ко мне.

– Меня можно проверять, сколько влезет, Фаина. Мне от тебя скрывать нечего.

Телефон вибрирует в сумке. Потом ещё раз. Достаю, думая, что это Лия или Ника.

Сообщение с вложением… от Леночки.

На фото двое подростков стоят у машины. Высокие, загорелые, плечистые. Один щурится, второй улыбается шире. У обоих серые глаза и упрямые подбородки.

Под снимком короткая подпись:

«Смотри, как похожи на него…»