26 глава

Показываю фото Филиппу. Тот смотрит, читает надпись.

– И на кого они похожи? – спрашивает мрачно.

Пожимаю плечами.

– Видимо, имеется в виду, что на тебя.

– Я с ней не спал никогда.

– Ну да, с походными женами же не спят, – отзываюсь спокойно, – с ними в походы ходят, да, Чарский?

– Хочешь, под присягой поклянусь, что не спал?

Фыркаю только.

– Измена – это не только физический контакт, тебе ли, как военному, не знать. Ты и с родиной в кошки-мышки играешь, обходными путями деньги зарабатывая, и с женой решил так же, как самый умный полковник. Ну, что я могу тебе сказать? Браво, Филипп. Мне даже плевать, что у нее есть дети и от кого они тоже плевать. Глядя на тебя и твое упрямство, на все твои объяснения, я только лишний раз убеждаюсь, что на меня тебе, по сути, тоже плевать. И ты жалеешь о том лишь, что потеряешь удобную домашнюю прислугу, вот и все.

– Ты ошибаешься.

– Неужели?

– Именно так. И я докажу тебе обратное.

– А оно мне надо, Чарский?

– Иначе тебя бы здесь не было, Фая.

Складываю руки на груди. Наверное, он прав. Оставаясь с ним рядом, я будто дискредитирую сама себя. Давно бы манула на все рукой и жила своей жизнью… если бы не его дурацкое ранение, если бы не дочери, которые посчитали бы меня несправедливо жестокой в любимому герою-отцу.

– Знаешь, Чарский… ты в последние дни столько грязи на меня вывалил, что я уже не понимаю, где начало, а где конец. Я меркантильная, забыл? Не так давно ты был уверен, что я только ради денег хожу к тебе с визитами, как по расписанию. А теперь что, передумал?

– Не передумал. Деньги не последнее место в жизни занимают, мне ли не знать. И я тебя не упрекаю в меркантильности, не после того, ка лишил всех денег после стольких лет жизни под одной крышей. Я знаю, что я не подарок, Фая. Более того, я местами даже наказание, и нужно быть очень сильной, чтобы быть со мной рядом. А деньги – это единственное в моем случае, чем я могу тебя привлечь.

– Как будто я сама не могу их заработать…

– Можешь, разумеется, но это сейчас не при чем.

Он снова нажимает кнопку зажигания, и я удивленно смотрю, как поворачивает руль, выезжая со двора.

– Что ты опять задумал, Чарский? – выдыхаю настороженно.

Не то, чтобы я боялась. Бояться мне нечего.

– Покажу кое-что, – отзывается тот невозмутимо. – Не переживай, много времени это не займет.

Он выруливает со двора так уверенно, как и все делает в своей жизни: без просьб и лишних объяснений, даже без малейшей попытки спросить, согласна ли я участвовать в очередной экскурсии. Как будто так и надо.

За окном тянутся серые заборы и редкие фонари, и вскоре город начинает редеть. Многоэтажки остаются позади, зато появляются частные дома, вывески шиномонтажей, магазинчики с пластиковыми стульями у входа. Филипп молчит. Я тоже.

Сейчас мне даже интересно, насколько далеко способен зайти этот человек, чтобы доказать мне невесть что. Свою любовь? Свою щедрость? Или то, что я, бедная меркантильная Фаина, должна увидеть очередной кусок его денег и растаять прямо на пассажирском сиденье.

Очень смешно.

– Ты можешь хотя бы сказать, куда мы едем? – спрашиваю, когда дорога уходит в сторону области.

– Увидишь.

– Как содержательно.

– Ты сама сказала, что словам не веришь.

– Я сказала много чего. Ты из всего выбрал самое удобное?

Он косится на меня, и в уголке губ появляется почти привычная усмешка, только уставшая. Больничная бледность еще держится на лице, и повязка под рубашкой выдает себя неровным выступом. Бывший привычно делает вид, что все нормально, но пальцы на руле сжаты сильнее, чем надо.

– Не начинай опять, Фая.

– Я еще даже не начала.

– Знаю. Поэтому и прошу.

Просит, надо же. Новое слово в лексиконе Филиппа Чарского. Правда, звучит оно в его исполнении почти как приказ.

Я отворачиваюсь к окну.

Дальше дорога становится лучше. Асфальт темнее, разметка свежее, фонари выше и новее. Мы проезжаем поворот с аккуратным указателем, потом еще один. Вокруг – хвойные деревья, дорогие заборы, крыши за ними. Не дачные домики, где люди держат старые велосипеды и ведра под яблоней, а полноценные особняки для тех, кто не привык спрашивать цену перед покупкой.

Смешно, что я двадцать лет была женой такого мужчины и по-прежнему каждый раз удивляюсь масштабу его денег. Видимо, потому что меня к этим деньгам не подпускали, чтобы не напугать.

Машина сворачивает к кованым воротам, и Филипп нажимает кнопку на брелоке. Ворота разъезжаются плавно и послушно. За воротами открывается просторный участок. Не слишком вычурный, но ухоженный до последней травинки: дорожка из светлого камня ведет к дому, а дальше за ним, блестит река. Не тот широкий мутный канал у моей съемной квартиры, а настоящая река – спокойная, с темной водой и длинной линией берега. На противоположной стороне – лес. Солнечный свет ложится на воду, и от этого весь участок кажется дорогой открыткой.

Дом стоит чуть на возвышении. Огромный… Два этажа, большие окна, светлый фасад, дерево, камень и стекло. Стильный до неприличия. Не дворец с колоннами и золотыми львами, не купеческий размах, которым обычно грешат люди с лишними деньгами, а что-то совсем другое. Продуманное и сдержанное. Такое, где каждая линия на месте.

И мне даже злиться становится неудобно.

Красиво ведь. Очень. И именно поэтому особенно мерзко.

– Приехали, – говорит Филипп и глушит мотор.

– Вижу.

– Пойдем.

– А если я не хочу?

Он смотрит на меня через плечо.

– Тогда посидишь в машине и будешь делать выводы через лобовое стекло, как вариант.

– Ты сегодня особенно обаятелен.

– Стараюсь.

Выхожу из машины. Под ногами хрустит мелкий гравий, воздух пахнет рекой, мокрой травой и деревом. В городе так не пахнет. Там бензин, пыль и нагретый асфальт, а здесь – простор. Тихий, наглый в своей цене простор.

Филипп идет вперед. Я замечаю, как он держит плечи чуть осторожнее обычного, как бережет грудь, как на ступеньке задерживает дыхание.

Нельзя мне видеть его слабым, я злюсь от этого зрелища сама не знаю почему.

Наверное, в слабом Чарском слишком легко найти того мужчину, за которого я когда-то выходила замуж.

– Это тот самый дом? – спрашиваю у его спины.

– Какой?

– Не делай вид, что не понял. За семнадцать миллионов.

Он оборачивается у входной двери.

– Тот самый.

– Купил себе дачку на старость?

– Зайди.

– Ответить сложно?

– Зайди, Фая.

Он прикладывает палец к панели у двери, и замок щелкает, даже ключей не надо. Всё в этом доме слишком хорошо, слишком продумано и слишком дорого. Как декорация жизни, которую от меня опять скрыли.

Внутри пахнет свежим деревом, краской и чем-то новым, еще не обжитым. Не дом – а журнал с картинками, только без людей: просторная прихожая, встроенные шкафы без ручек, большое зеркало от пола до потолка. Я мельком вижу себя в нем: напряженная, с собранным лицом, руки по бокам. И Филиппа рядом – высокого, бледного и упрямого.

Хорошая пара. Если не знать, что между нами уже успели разместиться любовница-управляющая, двое чужих сыновей, суд, больница и куча спрятанных денег.

– Красиво, – признаю сухо.

– Я знал, что тебе понравится.

– Уверен?

– Да.

– Какое самомнение.

– Знание вкуса жены.

Я поворачиваю голову.

– Ты мое знание вкуса на походной жене тренировал?

Он выдыхает, отводя взгляд. Челюсть тяжелеет, но он не отвечает, шагая дальше в гостиную.

Гостиная выходит окнами на реку. Огромные стекла почти вместо стены. Мягкий серый диван, низкий стол из дерева, камин, над ним пустое место под картину. На полу – светлая доска, такая ровная, что по ней жалко ходить в уличной обуви. Кухня рядом, открытая, с островом, каменной столешницей и техникой, которую я видела только в интерьерных подборках.

Я медленно прохожу к окну.

Река совсем рядом. За стеклом – терраса, широкие ступени к газону, дальше маленький спуск к воде. У берега привязана узкая деревянная лодка. Новая, аккуратная, скорее для красоты, чем для дела.

– Это что, попытка меня впечатлить? – спрашиваю, не оборачиваясь.

– Получилось?

– Дом – да. Ты – пока нет.

– Уже прогресс.

– Не обольщайся.

Он подходит ближе, но не слишком. Между нами остается безопасное расстояние. Хотя, какое тут безопасное, если я нахожусь в доме бывшего мужа, который умеет сначала лишить меня всего, а потом привезти к реке и показывать стильные гостиные.

– Я купил его не для Лены, – говорит Филипп.

– Какая досада. А она уже мысленно занавески повесила?

– Не была она здесь.

– Конечно. Ты же у нас теперь образец прозрачности.

– Фая.

– Что, Филипп? Я должна поверить тебе на слово? После всего?

– Этот дом оформлен на меня.

– Знаю. Поэтому юрист его и нашла.

Он кивает спокойно.

– Я и не прятал.

– Потрясающе. Орден за честность уже заказал?

Он усмехается, но почти сразу морщится. Ладонь дергается к груди и замирает. Я замечаю и он замечает, что я замечаю.

– Не начинай жалеть, – говорит глухо.

– Даже не планировала. Просто не хочу, чтобы ты умер у меня на глазах. Потом объясняй полиции, почему полковник скончался рядом с бывшей женой в доме за семнадцать миллионов.

– Практичная.

– Учусь у лучших.

Филипп неожиданно улыбается устало и криво.

– Вот за это я тебя и…– обрывает фразу.

Я не помогаю ему закончить, не нужно мне это сейчас. Ни его признаний, ни его обрывков, ни попыток вернуть то, что он сам же выкинул под ноги своей Леночке.

– Покажешь остальное? – спрашиваю.

– Пойдем, – и ведет дальше по дому.

А дальше кабинет с большим столом у окна, потом библиотека, пока почти пустая, но уже с деревянными стеллажами до потолка. Гостевая комната. Санузел, в котором одна раковина стоит, наверное, как моя месячная аренда. Лестница на второй этаж – широкая и удобная, с теплой подсветкой под ступенями.

– Осторожно, – предупреждает, когда я поднимаюсь.

– За себя переживай.

– Я переживаю.

– За себя?

– За тебя.

Я почти смеюсь.

– Поздновато, Чарский.

На втором этаже спальня. Большая и светлая, с выходом на балкон. За стеклянной дверью река видна еще лучше. Рядом – гардеробная, ванная, еще одна комната. Пустая. В ней только коробки вдоль стены и сложенная у окна стремянка.

– Детская? – спрашиваю, и сама не понимаю, зачем.

Филипп замирает.

– Комната.

– Какая содержательная экскурсия. Почти как в музее: экспонат номер один – комната.

– Я не успел.

– Что не успел?

Он смотрит на светлые стены. Там нет ни картин, ни полок, ни следов жизни. Только запах ремонта и эхо шагов.

– Ничего, – отвечает он. – Пойдем дальше.

Мне не нравится эта пауза. В ней слишком много того, что он не говорит. А я устала додумывать за него.

Мы спускаемся обратно. Филипп идет медленнее, и я не предлагаю руку, а он не просит. Упрямство у нас семейное, оказывается.

Внизу он открывает дверь, которую я сначала принимаю за вход в кладовую. За ней – небольшой коридор, дальше еще одна дверь. Металлическая. Непривычная для такого теплого дома. Серый матовый металл, кодовая панель сбоку.

Я останавливаюсь.

– Бункер?

– Почти.

– Филипп.

– Сейчас.

Он вводит код, и дверь открывается с тяжелым щелчком.

За ней оказывается комната без окон, на стенах – светлые панели, под потолком вентиляция, в углу сейфовая стойка, а вдоль стены стоит высокий шкаф. Такой же гладкий, встроенный, без ручек. Филипп нажимает на боковую панель.

Дверцы расходятся, и я сначала не понимаю, что вижу.

Пачки... ровные и плотные, перетянутые банковскими лентами. На полках и в ящиках, в прозрачных пластиковых коробах. Наличка. Много налички. Неприлично много. Столько, что у меня на секунду пропадает желание язвить, потому что это уже не про красивый дом и не про мужскую попытку произвести впечатление и не про обиду бывшей жены.

Это совсем другой разговор.

Я делаю шаг ближе, рассматривая купюры, аккуратные ряды, железный шкаф, затем перевожу взгляд на Чарского.

– А это что? – спрашиваю севшим голосом.

Филипп стоит у двери, одной рукой опираясь о косяк. Лицо у него серьезное. Без ухмылки и без привычной полковничьей бравады. Он смотрит на меня так, как смотрят перед тем, как положить на стол свой главный козырь.

– А это тоже тебе, Фая. Компенсация за моральный ущерб.