27 глава

Это было бы смешно, если бы не было так ужасно. Уверена, Чарский хотел от меня совершенно иной реакции, чем мрачный взгляд и осторожный шаг назад.

Я просто не верю, что подобные деньги могут быть нажиты честным путём. Более того, я знаю это. Быть может, именно поэтому он и скрывал, потому что я не поверю и не пойму.

Я никогда не мыслила в таких масштабах, и они меня просто пугают.

Перед глазами так и светится этот огромный сейф, пачки документов, блеск дорогой фурнитуры и гладкие поверхности, от которых веет чужой, недоступной мне жизнью. Не семейной, не нашей и не той, где я считала деньги на ремонт кухни и высказывала недовольство мастерам из-за криво положенной плитки. Здесь всё совсем другое: тяжёлое и глухое, без единой трещины, за которую можно уцепиться и понять, где правда.

Я медленно качаю головой.

– Ты знаешь, Чарский, куда более это похоже на взятку, чем на компенсацию морального ущерба. И знаешь что? Всё это богатство, весь этот пафос и люкс… они никоим образом не сочетаются и не соответствуют офицерской чести, чести мундира. У тебя есть зарплата, у тебя есть довольствие, и у тебя есть долг перед Отечеством, который ты обязан выполнять чётко, согласно инструкции и с честью. А что делаешь ты? Ты ворочаешь миллиардами. Я не пойму, с какой целью. Ведь просто так об этом не молчат, не скрывают. Не зря это всё слишком мутно, Чарский. И всеми этими манипуляциями ты лишь подгадил себе репутацию не только в моих глазах. Ведь, если нечего бояться, нечего и прятать. Поэтому ты либо трусы надень, либо крестик сними.

Он смотрит на меня тяжелым взглядом. Его лицо в этом помещении без окон кажется ещё бледнее. Здесь нет воздуха улицы, нет обычного дневного света, а только ровное искусственное освещение, от которого все предметы выглядят слишком дорогими и слишком ненастоящими. И Чарский среди них тоже, как будто не мой муж и не человек, с которым я прожила двадцать лет, а хозяин скрытого хранилища, куда мне случайно открыли дверь.

– Я так и знал, что не произведу на тебя должного впечатления…

– А на что ты надеялся? Что я обрадуюсь и брошусь тебе в объятия? Нет, Чарский. Всё это слишком, чересчур и не по статусу тебе. Неужели ты сам этого не понимаешь? Что-то мне подсказывает, что ты намутил дел, а чтобы почистить себе карму, организовал ту самую больницу… Нет, я не говорю, что это плохо, но, черт побери, зачем тебе мундир, если ты бизнесмен? Ты куда лучше в этом, чем военный.

Он почти незаметно кривится, но не от обиды, нет. Я за годы брака научилась различать оттенки его лица, даже когда он изображает из себя каменную плиту. Сейчас ему неприятно не то, что я говорю, а неприятно, что я не восхищаюсь и не делаю шаг к нему. Не смотрю на всё это с раскрытым ртом и благодарностью.

– Я стал военным ради мамы, – признается он хрипло. – Чтобы она гордилась мной.

– Ты думаешь, бизнесменом она гордилась бы меньше?

– Не знаю, мы не особо общались с ней. Она куда больше обращала внимание на моего отца и любила мою сестру, а я так… болтался где-то на задворках нашей семьи и всеми правдами и неправдами пытался обратить ее внимание на себя, – продолжает устало, без привычной бравады, но меня этим уже не взять.

Поздно вытаскивать детские травмы из кармана мундира и раскладывать передо мной, когда за спиной у него вторая семья, переписанное имущество, Лена с её сумками и мой брак, разобранный на запчасти.

– Все твои оправдания очень сильно запоздали. Ты хотел впечатлить меня этим домом, этими деньгами, этим тяжёлым люксом. Да, впечатлил, Чарский, но не так, как собирался. Я только лишний раз утвердилась в мысли, что тебе есть, что скрывать.

Он тяжко вздыхает, но меня этими тяжкими вздохами больше не пронять. Я поставила для себя галочку, что с этим человеком всё не так просто, что я его не знаю и не знала никогда. И от этого становится не театрально больно, а сухо и неприятно, как после разговора с врачом, когда диагноз уже написан в карте, а ты ещё пытаешься вспомнить, где именно пропустила первые симптомы.

– Понимаешь, – говорю ему, – я хотела только правды. Деньги мне твои не нужны. Я хотела правды с самого начала. Я её заслуживала, потому что я с тобой была честна во всём, а вот ты скрывал от меня большую часть своей жизни столько лет, чтобы выдать мне вот этот бред про походную жену. И сейчас ты отчаянно оправдываешься, трясёшь передо мной этими деньгами… Для чего, Чарский? Поезд давно ушёл. Не нужны мне твои деньги. Мне нужна была правда, но ты выдавал мне её порциями и только после того, как всё дошло до такой трагедии. А сейчас мне и правда твоя не нужна. Больше нет. Да ты и сам, в принципе, тоже, так что будь любезен, отвези меня обратно.

Мужчина кусает губы. Его пальцы сжимаются на косяке двери, он опускает взгляд, его плечи тяжело вздымаются от дыхания. На миг мне даже кажется, что он скажет что-то человеческое, простое и без этих дорогих декораций, без тайных счетов и разговоров о тяжелом детстве. Одно нормальное «прости», сказанное не для того, чтобы получить послабление, а потому что есть за что просить.

Но Чарский молчит.

И в этом молчании тоже есть ответ.

А потом он резко разворачивается, забыв закрыть свой сейф, и идёт на выход. Я шагаю следом, машинально отмечая, как ровно ложится ковровая дорожка под ногами, как мягко глушит шаги этот дом, построенный за семнадцать миллионов неизвестно для кого.

Дорогая коробка, в которой он хотел показать мне, каким щедрым умеет быть.

Поздновато, Филипп.

У выхода он не оборачивается, быстро берёт ключи с комода и открывает дверь, пропуская меня первой. Раньше этот жест мог показаться мне заботой, а теперь я вижу только привычку человека, которого хорошо воспитали внешне, но забыли объяснить, что уважение не заканчивается этикетом.

После тяжёлого воздуха нежилого дома я жадно вдыхаю свежий ветерок, но легче не становится. Чарский закрывает дверь, щёлкает сигнализацией, и короткий электронный писк звучит почти неприлично бодро.

На душе у меня тяжело.

В машину садимся молча и также молча едем обратно. Чарский смотрит перед собой, только руки белеют на руле. Он ничего не говорит, больше не оправдывается, не сотрясает воздух ненужными оправданиями. За это я ему почти благодарна.

Отстранённо смотрю в окно в нетерпеливом ожидании: скорее бы уже выйти из этой машины, очутиться в своей скромной квартире, закрыть дверь и остаться наедине со своими мыслями. Наедине с собой. Без этих ненужных разговоров, оправданий, доказательств, которые безумно запоздали и мне толком больше не нужны.

Тишина повисает между нами темной тканью, густой и тяжелой, дышать от которой становится трудней.

Мне хочется открыть окно, но я не двигаюсь, потому что не хочу просить. Не хочу даже нажимать кнопку в его машине, чтобы не чувствовать себя пассажиром в чужой милости, поэтому просто сижу, сложив руки на коленях, и смотрю на свои пальцы. Кольца на них уже нет, хоть белая полоска на коже ещё видна. Пройдёт. Всё проходит, если перестать беречь следы.

Он тормозит возле моего подъезда. Двигатель работает ещё несколько секунд, а потом затихает, и в салоне сразу становится теснее. Но дверь он не открывает, центральный замок не отщёлкивается.

Смотрю на мужчину вопросительно.

Тот сидит неподвижно, уперевшись взглядом в лобовое стекло. На улице кто-то проходит мимо с пакетом из продуктового, хлопает подъездная дверь, где-то во дворе смеётся ребёнок. Обычный день, только я заперта рядом с мужем, который больше не муж, и жду, когда он соизволит выпустить меня на свободу.

Как символично.

– Чарский, – прошу спокойно, – открой дверь.

Вместо ответа он тянется к бардачку, открывает его, достаёт тонкую пластиковую папку, протягивает мне.

Папка почти прозрачная, с белой кнопкой, внутри видны какие-то листы, аккуратно сложенные, с печатями и цветными закладками по краям.

– Что это? – спрашиваю, не торопясь её касаться.

– Это тебе, – отвечает тот коротко, не глядя на меня. – Так или иначе, это твоё. Я должен тебе, Фая, и всё, что должен, отдаю сейчас.