28 глава

Попку я не беру. Только окидываю Чарского холодным взглядом, чтобы он понял: еще одно движение с этой прозрачной дрянью – и документы полетят ему в лицо.

– Убери и просто открой дверь.

Филипп медленно опускает папку на колени, тяжело смотрит перед собой и тянется к кнопке центрального замка. Щелчок, и я свободна.

– Можешь хотя бы посмотреть, что там, – произносит с нажимом. – Это документы, а не ловушка.

– От тебя сейчас даже поздравительная открытка выглядела бы подозрительно.

– Я не враг тебе.

– Правда? А кто? Благотворительный фонд имени обманутых жен?

Он стискивает зубы, но я не уточняю, больше не моя смена у его кровати.

– Фая, я серьезно.

– И я. Дверь ты уже открыл, остальное лишнее, – выхожу из машины и не хлопаю дверью, хотя очень хочется.

За спиной машина так и остается стоять, не уезжая, а я не оборачиваюсь.

Дома снимаю обувь у порога и несколько секунд стою в прихожей, не включая свет. В прихожей темновато, на столе раскрыт ежедневник. Моя жизнь после Чарского помещается в одну комнату, но здесь хотя бы никто не врёт.

Телефон лежит в кармане, и вдруг вспоминаю, что давно не звонила маме. После больницы и разговоров о деньгах я писала ей сообщения, но нормально мы не разговаривали уже несколько дней.

Надо исправляться.

Набираю ее номер, и она отвечает почти сразу, бодро, даже радостно.

– Фаиночка! Наконец-то. А я думаю, позвонишь сегодня или уже завтра ждать?

– Мам, привет. Как ты?

– Да прекрасно я, доченька, ты не поверишь... Я в клинике, меня сюда привезли и устроили, как королеву. Тут все такое новое и современное, а персонал такой вежливый, что я сначала решила, перепутали меня с важной персоной… – в ее голосе столько довольного удивления, что хочется улыбнуться и выругаться одновременно, ведь за всем этим снова стоит Чарский.

– Не перепутали, – выдыхаю с усилием. – Ты и есть важная персона.

– Ой, не начинай. Палата хорошая, врач заходил, все объяснил. Представляешь, даже чай здесь приличный, а не как в больницах обычно. Насыщенный такой, вкусный…

– Ты рада?

– Конечно, рада. Я боялась, если честно. А тут спокойнее. Всё по делу и чисто так, светло…– смеется.

Хочется спросить, знает ли она, каким образом ей все это досталось, но я молчу. Сегодня не надо.

– Филипп звонил?

На том конце короткая пауза.

– Звонил вчера. Спрашивал, все ли меня устроило.

– Какой заботливый…

– Фая. Не надо так. Я понимаю, у вас там сложно, но он очень помогает, причем бескорыстно.

Выдыхаю тяжко. Перед глазами всплывает шкаф с наличкой, которой у обычного полковника быть не должно.

– Доченька.

– Ладно, молчу. Главное, чтобы тебе было спокойно.

– Ты бы приехала, когда можно будет. Тут посещения по расписанию, я тебе напишу. И выспись, ладно? Ты как будто сонная какая-то. Всё, целую. Мне сейчас процедуры.

Мама отключается, а я остаюсь сидеть на кровати, держа телефон в руке. Человек может развалить тебе брак, унизить у больничной койки, а потом оплатить твоей матери лечение так, что она впервые за долгое время не боится врачей.

Неделю я Чарского не вижу.

Он не появляется у подъезда, не звонит, не пишет сообщений и не требует разговоров. Я работаю, навещаю маму в клинике, слушаю ее рассказы про врача и вкусную еду по меню. Иногда звонят девочки.

Про отца они говорят мало.

На восьмой день в дверь звонят, когда я по уши закопалась в работе и слышу только когда в дверь начинают долбить.

Открываю и вижу курьера с планшетом. В его руках пакет из плотного картона.

– Фаина Ивановна?

– Да.

– Вам отправление. Распишитесь.

– От кого?

Он смотрит в планшет.

– Чарский Филипп Альбертович.

Конечно, от кого же еще. Расписываюсь, забираю пакет, закрываю дверь. Внутри угадывается та самая папка. Он все-таки нашел способ оставить ее у меня в квартире, даже не появившись лично.

Кладу пакет на стол и возвращаюсь к работе, но через минуту понимаю, что уже в пятый раз читаю одну и ту же фразу, а смысл не держится в голове.

Пакет лежит рядом.

– Не дождешься, – говорю ему вслух.

До вечера я его не трогаю, а потом убираю в прихожую на тумбу, чтобы не видеть. Утром взгляд снова падает на чертов пакет, из него выглядывает прозрачный пластик.

Поднимаю его двумя пальцами. Нет. Не буду.

Не потому, что мне неинтересно. Интересно, конечно. Внутри могут быть документы на дом, счета, доли, дарственные, доверенности. Может, Чарский правда решил отдать мне то, что считает моим. А может, пытается подкупить.

Но смотреть нельзя.

Стоит открыть папку – и я уже в его игре. Читаю, считаю, выбираю. Мне его папки не нужны.

После обеда я вызываю такси.

Пакет кладу в сумку, даже не глядя, что там, и так понятно, что поздняя щедрость. Чарский не умеет приходить с пустыми руками и голым признанием, ему надо принести подачку: ключи от машины, дом, папку, деньги в сейфе.

Такси везет меня к старой квартире. Давно меня тут не было. Поднимаюсь на наш этаж, и только у двери замедляю шаг.

Ключ у меня остался. Не знаю, быть может, Чарский сменил замки, но открывать дверь не собираюсь. Сначала позвоню. И только вскидываю руку, как из-за двери доносится голос Лены.

Слишком близко и громко.

Резкий, напряженный, с таким количеством злости, что я невольно замираю.

– Ты с ума сошел, Филипп? Ты понимаешь, что творишь? После всего? После всего, что я для тебя сделала??

Нельзя стоять и подслушивать под дверью, но ноги не двигаются. В ответ звучит голос Чарского. Не громкий и не ласковый, а чертовски усталый:

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь. Ты решил отдать ей деньги? Ей? После того, как она от тебя ушла, таскает тебя по судам, позорит перед детьми, перед людьми?

– Не начинай.

– Я не начинаю, я заканчиваю! – Лена смеется зло. – Или ты думал, я буду молчать? Я с тобой была все это время, я, не она! Помогала во всем, работала, как раб на галерах! А ты хочешь ей просто так подарить столько труда? За что? За то, что она ноги о тебя вытерла??

– Лена.

– Что Лена? Теперь ты решил сделать красивый жест? Благородный? Перед кем? Перед этой Фаей, которой на тебя плевать?

Папка в сумке становится тяжелее.

– Спасибо за все, – говорит Филипп, и в квартире становится тише.

Я стою снаружи, злясь на себя за это унизительное положение и всё равно не уходя.

– Что? – Лена спрашивает резко.

– Спасибо за все, давай делить всё и разбегаться. Дальше уже нельзя, сама понимаешь. Я не могу тебе дать того, чего ты хочешь. Никогда не мог и не обещал. Ты знала. А шутки про походных жен уже достаточно протухли и перестали быть смешными.

Лена сначала молчит, а потом в ее голосе появляется тот больничный надрыв, который я уже слышала.

– Ты не посмеешь.

– Уже посмел.

– Ты меня не выкинешь, понял? Это черная неблагодарность, Филипп!

– Поэтому и делим все честно, – отвечает он спокойно. – Без скандала.

– Без скандала? Ты правда думаешь, я уйду тихо? Куда? С чем? Ты думаешь, я тебе кто, временная командировка?

– Не заставляй меня отвечать.

– Ответь! Ответь хотя бы раз нормально. Она тебя выгнала, она тебя презирает. Она взяла бы твои деньги только для того, чтобы швырнуть тебе в лицо! Ты для нее никто, Филипп. Понимаешь? Никто.

Я медленно опускаю взгляд на носки своих туфель. Слышать это от Лены странно. Она говорит про меня с такой уверенностью, точно живет у меня под кожей и знает, на что я способна.

– Я выбираю ее, – роняет Чарский.

Вот так. Я выбираю ее. Поздно, нелепо и почти жестоко – потому что я не просила меня выбирать и не соревновалась с Леной, но почему-то именно сейчас мне приходится схватиться за ремень сумки, чтобы не сделать шаг назад.

– Ее? – Лена произносит это тихо. – Ты выбираешь ее?

– Да.

– После всех этих лет и денег, после всего, что мы достигли с тобой вместе?

– Да.

Он молчит.

– Ей на тебя плевать, – выдыхает она снова, не желая признавать отказа.

Пауза длится всего несколько секунд, но мне хватает, чтобы понять: уходить нужно сейчас, пока они не открыли дверь и пока я еще не стала частью этого разговора.

Приседаю, тихо кладу пакет у порога. Пальцы не слушаются, бумага шуршит слишком громко, и я замираю, ожидая, что дверь распахнется.

Но за дверью Чарский отвечает, и я уже не успеваю уйти до последней фразы:

– А мне на нее нет, и это главное, Лена.