29 глава

Делаю шаг назад, потом второй. Торопливо отхожу от чужой двери и спускаюсь по лестнице вниз так быстро, точно за мной гонятся демоны.

Оказавшись на улице, судорожно дышу, глядя прямо перед собой и не видя ничего. Лицо обдувает влажным ветром, где-то рядом хлопает подъездная дверь, проезжает машина, но всё это проходит мимо.

Ощущение такое, что меня ударили пыльным мешком по голове. Не больно даже, а глупо, обидно и очень унизительно.

Эти его слова спустя двадцать лет… А если бы я не узнала ничего? Если бы не предъявила ему за обман? Что бы он делал тогда? Так и продолжал бы сотрудничать с Леночкой Хахряцкой? Неужели он и правда такой дурак и не видит, что ходит по тонкому льду, не понимает, что она с ним хочет не только сотрудничать?

Разумеется, понимает и видит.

А ведь женщина, которую отвергли, способна очень на многое.

И зачем я сейчас думаю об этом? Для чего? Это не мои проблемы и не моя беда.

Нужно вызвать такси, доехать домой... папку я отдала, и больше никаких курьеров от Чарского. Может быть, вообще уехать на пару недель куда-нибудь, почистить мозги, освободить голову? Слишком много на меня свалилось. Боюсь, не вывезу на своих хрупких плечах одного раскаявшегося полковника и одну брошенную походную жену.

Не успеваю достать телефон, как кто-то почти врезается в меня сзади.

Слышу знакомый шорох бумаги и резко оборачиваюсь.

Леночка Хахряцкая, разумеется. Вылетела пулей следом за мной.

Она стоит слишком близко. Щёки пятнами, губы сжаты, волосы выбились из укладки, а глаза впиваются в меня такой ненавистью, что, будь они ножами, я бы уже бездыханная валялась на асфальте.

В её руках та самая папка.

Она буквально трясёт ею перед моим лицом, и плотный пакет хлопает по воздуху, шуршит и морщится, как живая гадость, которую мне снова пытаются сунуть в руки.

– Ну а я что говорила? – ухмыляется она горько и зло. – А я что говорила? А я говорила, что она плюнет тебе в лицо, что она швырнёт тебе эти деньги! Но не швырнула, а тихой сапой привезла и бросила у порога. Ты знаешь, что ты бросила, дура ты? Годы труда, титанического труда, бессонные ночи, обсуждения, стратегии, воплощение самых дерзких замыслов! Ну ещё бы, ведь ты в это не вложилась. Ни копейки денег, ни минуты собственного времени не портатила. Ещё бы ты ценила это… с чего бы тебе??

Женщина говорит быстро, захлёбываясь словами и давней желчью, а я смотрю на папку, которую она сжимает так, что суставы грозят сломаться, и понимаю: Чарский не просто с ней расстался, он вытащил из-под неё табурет, на котором она двадцать лет стояла и тянулась к чужому мужу.

Но это всё равно не даёт ей права орать на меня у подъезда.

– Чего тебе надо от меня? – спрашиваю спокойно.

Она смотрит на меня, и глаза её наполняются злыми слезами. Не горькими и не жалкими, а именно злыми, такими, от которых человек не плачет, а кидается вперёд.

– От тебя? Я уже сказала, но тебе на мои слова тем более плевать. У тебя непонятно, что в голове: то ли гордость, то ли дурость, всё никак не могу тебя прочитать. Ты и мужика этого не хочешь, и денег его не хочешь, а всё носишься, ходишь за ним. Чего тебе надо? Ты как собака на сене: ни себе, ни людям. Определись уже. Что, курьера не могла прислать отдать ему эту папку? Самой надо было прийти?

Качаю головой, отворачиваюсь и достаю телефон. Нечего с ней обсуждать. Ни папку, ни Чарского, ни её представления о справедливости.

Но Леночка в сердцах бьёт меня по рукам.

Телефон падает на асфальт. Удар получается сухой и неприятный. Экран вспыхивает, гаснет, и по стеклу тут же ползёт трещина.

– Ты что творишь? – ахаю я, нагибаясь к телефону.

Та только смеётся зло, и я невольно отступаю от неё на шаг. Она выглядит сейчас в миге от безумия. Это человек, у которого забрали смысл, а вместо объяснений оставили папку в шуршащем пакете.

– А ты знаешь, я с первого взгляда в него влюбилась… – вдруг признаётся, и голос у неё меняется: становится ниже, глуше, но от этого ничуть не спокойнее. – Было в нём что-то величественное… в этом своём мундире, с этими серыми глазами. Боже мой, неужели ты не видишь, какой он? Конечно, не видишь. Ты только обидки свои видишь. Не зря он молчал, не рассказывал тебе ничего. Ты бы его с потрохами сожрала.

Я поднимаю телефон. Экран разбит, но включается. Отлично, очень кстати. Мало мне юристов, больницы и непрошенной полковничьей щедрости, теперь ещё новый телефон покупать.

– Играешь роль самопровозглашённой совести, хотя не знаешь ни черта, – не успокаивается Хахряцкая. – Ни как он зарабатывал, ни чем, ни сколько потратил сил и времени…

Она делает шаг ближе, и от неё пахнет дорогими духами, злостью и машинным салоном, нагретым солнцем.

– Твоё мнение меня интересует меньше всего, – отзываюсь, заходя в приложение такси.

– Ну разумеется. Только ты сама в этой жизни королева, и только твоё мнение самое лучшее и самое правильное!

Леночка усмехается, но лицо у неё кривится. Не дождалась своего счастья. И теперь я, конечно, виновата.

– Вот смотрю на тебя и понимаю, насколько всё-таки любовь зла, – продолжает Леночка, срываясь на шёпот и тут же снова повышая голос. – Если бы Филипп полюбил меня, а не тебя, я была бы самой лучшей женщиной для него. Самой благодарной, самой старательной, самой-самой. Но нет. Он тебя, змеюку, настолько любит, что готов все свои труды растереть в порошок, лишь бы тебе, козе такой, угодить. Ты его погубишь. Не для тебя этот мужчина, ты его поедом съешь за те грехи, которых он не совершал. Какая же ты всё-таки тварь, Фаечка…

Я выпрямляюсь, сжимаю разбитый телефон в ладони и смотрю на неё. Не хочу кричать и не хочу устраивать драку у подъезда, в нескольких метрах от дверей, за которыми Чарский, возможно, услышит это всё. Хватит с меня этих спектаклей.

– Идёшь мимо и иди, – выдыхаю с нажимом. – А то что-то сильно ты разговорилась, Леночка.

Но та только фыркает и проходит мимо меня, быстро и резко, задев плечом так, что я качаюсь на месте. Каблуки цокают по асфальту. Машина её стоит чуть дальше, у края проезда, яркая, розовая и нелепая среди серых городских фасадов.

Она садится в салон.

– Ты ничего не забыла? – бросаю ей вслед. – Эта папка не тебе принадлежит.

Леночка резко оборачивается.

На её лице меняется всё: глаза становятся узкими, рот раскрывается, но слова не выходят. Хахряцкая смотрит то на меня, то на пакет, который всё ещё держит, и я понимаю: сейчас ей хочется разорвать папку пополам, кинуть под колёса, растоптать, сжечь, лишь бы она не вернулась ко мне.

Но, спустя секунду, женщина бросает в меня шуршащим пакетом.

Тот падает у моих ног, ударяется об асфальт углом, папка внутри съезжает, бумаги глухо шлёпаются друг о друга.

Леночка хлопает дверцей машины так, что ближайшая сигнализация коротко всхлипывает. Двигатель заводится с низким рыком. Стекло у неё затемнённое, но я всё равно чувствую, что она смотрит на меня.

Медленно выдыхаю, качая головой, и поднимаю пакет с асфальта. Надо бы отнести обратно к Филиппу, но ноги не слушаются.

Делаю шаг к подъезду, потом останавливаюсь.

Нет. Не пойду обратно, не сейчас. Потом, быть может, когда буду готова, но точно не в эту минуту.

Я вижу такси. Место здесь проходное, они ездят очень часто. Вижу, как машины останавливаются на выезде, одна за другой. Шагаю туда, крепче прижимая пакет к боку, потому что бросить его посреди тротуара тоже не могу.

И в эту секунду слышу рёв машины, но не обычный городской звук, а злой рывок, слишком резкий для двора, откуда машины выезжают медленно. Каким-то седьмым чувством я уже знаю, что это за машина и куда она едет.

Быстро оборачиваюсь.

Розовый порш вылетает из-за припаркованного внедорожника так, как будто водитель забыл, что под колёсами не трасса. На секунду я вижу блеск капота, чёрное лобовое стекло, в котором вместо лица Лены только тёмное пятно..

Я не успеваю ни закричать, ни отступить.

Глупо даже, что последняя мысль у меня не о жизни и не о смерти, а о том, что Чарский всё-таки умудрился устроить из своего развода боевые действия.

И тут же меня резко тянет в сторону, буквально выталкивая из-под чужих колёс.

Пакет вырывается из руки, телефон снова падает, а каблук скользит по краю бордюра. Я почти лечу боком, не понимая, где земля, где воздух, а где этот проклятый порш. Машина с рёвом пролетает мимо так близко, что воздух от него ударяет по ногам, и юбка взлетает к коленям.

Авто с визгом уносится к выезду, резко виляя, и на мгновение кажется, что врежется в знак, но вскоре выравнивается и исчезает за поворотом.

Понимаю, что все еще дышу, а сердце долбится, как больной метроном.

А еще меня обнимают крепкие руки полковника Чарского.