3 Глава

– Фаина Ивановна, у вас с мужем нет никакого совместно нажитого имущества, – юрист смотрит строго, но с едва различимой сквозь очки ноткой жалости, – ноль, ничего, совсем…

Мне кажется, что где-то за стеной я слышу ехидный смех своего благоверного, и что-то внутри обрывается с болью. Ничего? Сглатываю напряженно.

– Как это может быть? За двадцать лет? А квартира, машины, дача?

– Видимо, всё оформлялось задним числом на третьих лиц. Например, квартира зарегистрирована на некую Елену Хахряцкую восьмидесятого года рождения. Знаете такую?

Качаю головой. Не знаю, но догадываюсь.

Кажется, теперь я понимаю, что значит обтекать. На все сто процентов понимаю. Хочется заплакать от обиды, но не перед этой же интеллигентной женщине. Хотя она за свою карьеру наверняка видела немало преданных и оставленных ни с чем жен.

Руки сами тянутся в сумку за телефоном.

– Чарский, ты… – выдыхаю в трубку сразу после того, как слышу его голос. – Ты переписал совместно нажитое на неё?

В ответ несется самодовольное хмыканье:

– А ты что думала, роднуля? Против меня пошла, против семьи? Вот и кушай, не обляпайся. Я тебе двадцать лет роскошную жизнь обеспечивал, этого тебе оказалось недостаточно. Ну вот поживи теперь на зарплату училки, вспомни, каково это. Передумаешь – ты знаешь, где меня найти.

Из трубки несутся короткие гудки, и я сжимаю телефон обеими руками, жалея, что это не шея бывшего.

Пусть подавится своими деньгами. К тому же я скопила кое-что за эти годы… да, муж меня содержал, ну а я помогала маме с ее болячкой – стационары, лекарства, врач на дом. На это уходили немалые средства из моих накоплений. И уходят сейчас.

Ну ничего, с голода не умру. Возьму побольше часов.

Развод затянулся.

Слишком тщательно Чарский спрятал от меня свои доходы, не желая делиться. Решил наказать меня за несговорчивость. Но мои юристы решили найти хоть что-то… все искали, но никак не могли найти.

Чарский развод так и не подтвердил, и потому пришлось обращаться в суд.

А между тем почти бывший муж приседал на уши всем нашим общим знакомым, играя роль несправедливо оболганного мужа с женой – старой истеричкой.

Прошел месяц. Очень странный, болезненный и дикий. Меня будто с корнем вырвали из насиженных мест и выбросили в пропасть. И вот я лучу и лечу, не зная, где приземлюсь и когда.

К маме я не поехала – не хотелось объясняться и портить ей настроение. Мне не пятнадцать, и моя личная жизнь только моя.

Дети подумали, что мы с их отцом в ссоре. Бывает. Все наладится, мама просто решила взбрыкнуть, и это нормально. И правда, старость, видимо, подкрадывается.

Леонид звонил несколько раз, но я не брала трубку. Его мне только не хватало.

Я сняла себе квартиру в приличном районе с видом на канал и теплоходы, вспомнила навыки и заново открыла свое объявление – раньше, помнится, я вполне успешно репетиторствовала. А сейчас онлайн это стало даже проще.

И этот месяц я с головой ушла в рутину – работу, работу и снова работу, чтобы занять мозги и чувства. А еще заработать денег. Ведь на мои накопления муж тоже претендует, как ни парадоксально.

Редкие наезды к маме заканчивались неловкими вопросами и странными взглядами, на которые я предпочитала не отвечать и делать вид, что всё нормально, всё наладится.

Уже налаживается. Осталось только себя в этом убедить.

Чарский не звонил и не писал. К чему? Он уверен, что я приползу, как закончатся деньги. Променяю свою гордость на «роскошную жизнь» жены полковника.

Но нет, этого не произойдет. Только оказавшись в нескольких километрах от него, я поняла, как легко жить без рогов. И без кольца, которое в последние дни стало слишком тяжелым.

Дочери продолжали жить у отца, потому что у него двести метров уюта, а у меня скромная студия, в которую кроме меня даже кошка не влезет. И я не возражала. Их он не предавал. Только меня.

И я все никак не могла себя заставить с ними поговорить и объяснить всё наконец. Сначала собиралась причесать собственные эмоции, чтобы не сорваться при девчонках. Чтобы выглядеть спокойно и достойно, а не жалкой рогатой женой.

А ведь Чарский наверняка уже выкатил им собственную версию…

Очередной звонок от дочери застает меня на балконе, когда я поливаю бархатцы.

– Да, Лия?

– Мам, ты слышала? – мне не нравится ее голос.

Я слишком хорошо знаю свою дочь, чтобы сразу понять – она плачет.

Сразу же опускаю лейку, проливая несколько капель мимо горшка.

– Что? – выдыхаю.

– Папа был на учениях, его ранили, мам, – всхлипывает она, – теперь он в реанимации…позавчера привезли, а я только узнала, нам Леонид позвонил. Он в Центральной. Ты поедешь?

– Ну, я… – слова вырываются из меня рваными выдохами, а руки покрываются «гусиной кожей».

Реанимация, раненый Чарский… такого еще не было, бог миловал. Но не теперь.

– Мам, пожалуйста, мы с Никой уже вызвали такси! – умоляет дочь. – Это выше любой ссоры, как ты не понимаешь??

– Я приеду, – хриплю, – скоро.

– Мы будем ждать…

Но интернет глушат, а у провайдера снова неполадки, и вызвать чёртово такси получается только через полчаса. К тому моменту, как я подъезжаю к больнице, дочери уже стоят на крыльце.

Лия – старшая, в темной толстовке и леггинсах, с длинным каре, обнимает младшую Нику, вытирает ей лицо платком, хотя у самой глаза на мокром месте.

Мне становится не по себе – слишком это все не вовремя.

Выхожу из такси. Лия замечает меня первой:

– Наконец-то мам. Иди, он ждёт…

– Всё плохо? – спрашиваю глухо.

– А тебе очень бы этого хотелось, да? – всхлипывает Ника.

Смотрю на младшую.

– С чего ты это взяла?

– Иди, мам, время посещений заканчивается через двадцать минут.

Киваю коротко и иду туда – в помещение с бледным светом и металлическим запахом.

Называю фамилию у стойки регистрации. Мне в ответ говорят этаж и палату.

Дежурная медсестра провожает меня туда, открывает нужную дверь. Шагаю туда с тяжелым сердцем и полным недопониманием причин, по которым это делаю.

Что я там увижу? И что я ему скажу?

Поправляйся, ты нужен дочерям? Если только это.

Чарский лежит на высокой кровати, укрытый простыней до пояса. Выше пояса до самой шеи его мускулистую грудь пересекают бинты. Сам он, что странно, выглядит вполне бодро. Либо ранение не такое уж страшное, либо же полковник запретил себе казаться слабым.

Я не успеваю ничего сказать.

– О-о, какие люди и без охраны, – улыбается мой без пяти минут бывший, поворачивая голову. – Решила добить?

Вот теперь мне очень хочется, да.

– Или за деньгами пришла? Я слышал от дочерей, твоей матери операция нужна.

Что? Какая еще операция… по спине крадется нехороший холодок. Ну мама, ну тихушница…

Муж щурит на меня свои серые глаза:

– Значит денег хочешь, угадал? Поухаживай за мной тогда. Местные сиделки мне не нравятся, а Лена не хочет ручки марать. Но ты то ведь не гордая, верно? Тем более такие суммы на кону… Платить буду хорошо, а за особые услуги еще и доплачивать. Даже договор составим, чтобы не боялась, что обману… Что скажешь, роднуля?