4 глава

– Что скажешь, роднуля?

– Скажу, чтобы ты шел далеко и строевым шагом, как ты это умеешь, Чарский…

Отступить бы к двери, но ноги приросли к полу. Его мой посыл почему-то не смущает.

– Ага, как только, так сразу, дорогая, – усмехается он в привычной манере самолюбивого мудака, – но пока не могу, как видишь. А судя по твоему лицу, про проблемы собственной матери ты не в курсе? Какая жалость… ну давай я тебе расскажу. А еще расскажу, сколько это будет стоить.

В горле свербит тошнота. От его тона, от бинтов, от запахов больницы и самой ситуации, мерзкой до отвращения.

– Зачем ты это делаешь? Чтобы что… унизить меня еще больше?

Филипп пытается пожать плечами, но у него не выходит. Он останавливается на середине движения, выдыхает медленно через нос и снова ухмыляется.

Я вижу испарину на его лбу, замечаю напряжение в шее и понимаю, что в реанимации он все же не просто так.

Коротко отдышавшись, мужчина смотрит на меня:

– Осколок, – показывает пальцем в середину груди, – прямо тут, рядом с сердцем. Не удивлена, да? У нас, офицеров, сердце под прицелом по умолчанию, а у меня теперь на практике бронированное. Если осколок вытащить, то всё…

Он пытается подать это в своей манере. Чарский и на больничной койке обязан оставаться Чарским: язвительным и уверенным, даже с железом в груди.

– Не нужно давить на жалость. Ты свою верность дискредитировал, Чарский.

– Да неужели? Ну пожалуйся на меня, неверного, если тебе легче станет. Разве только за этим. Но ведь не станет, правда? – смотрит, чуть приподняв бровь.

Я знаю этого человека много лет и сейчас вижу, что он храбрится. Ему плохо. В руке игла, сквозь ткань бинтов просвечивает алым в районе сердца, и я стараюсь не смотреть туда, на его кровь.

Мне становится дурно. Думать о том, что Чарский здесь умрет, не хочется. Да и не верю я в это. Такие люди живут долго в виде наказания всем остальным.

– Мне на тебя плевать.

– Тогда зачем пришла? Ах да, деньги…

– Дочери попросили. Про них забыл? Не надо судить по себе, Чарский.

– Какие мы правильные стали. Прямо образец материнского благородства.

– Не тебе оценивать мое материнство.

– Конечно. Ты же у нас пострадавшая сторона. Только вот Лия с Никой почему-то живут со мной. Не с тобой в той съемной норе, заметь.

– В квартире, которую ты оформил на любовницу, – напоминаю. – Надежная семейная крепость. Особенно если не знать фамилию хозяйки.

Бровь у него дергается, но он быстро возвращает себе прежнюю ухмылку.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, но слышу в спину:

– Рассмотри всё же мое предложение, роднуля.

– Спешу и падаю. Надеюсь, ты отсюда не выйдешь, вояка грозный.

– Повтори.

Я останавливаюсь у двери. Еще шаг, и меня здесь не будет. Уйти и оставить здесь прошлое. Но там дочери. Они ждут, что мама хотя бы на несколько минут перестанет воевать с отцом.

Медленно оборачиваюсь к нему:

– Что, помимо осколка, тебя еще и контузило? Оглох?

Уголок его губ приподнимается, но не в улыбке, а в нервной гримасе.

– О, как ты заговорила, ласточка моя, – цедит, краснея шеей, – так обиделась, что без копейки оставил? Вот она твоя истинная суть, не так ли? Бабло…

– А Лена твоя наверняка бессребреница скромная, за это и полюбил, да?

– Лена меня не упрекала ни в чем.

– Ну еще бы, за такие подарки… Как ты только умудрился, не пойму? Теперь понимаю, почему все квитанции были на тебе и почему ты меня к оплате не подпускал. Чтобы я собственницу нашего жилья не разглядела, верно?

– Тебя так это задевает? – вскидывает брови. – Как будто меня на всех не хватит? Как будто у меня денег на всех не хватит? Это даже как-то обидно, Фай, правда… Ну ты иди, я вижу, ты не в настроении сейчас. Как поговоришь с мамой, возвращайся, продолжим приятную беседу и обсудим мое тебе предложение. Примешь, если умная девочка и любишь маму. Про себя уже и не говорю. Хоть теперь узнал, что любишь ты только мое бабло…

– Не смей приплетать маму к своим грязным торгам!

– А что мне остается? – он переводит взгляд на потолок, и на секунду лицо у него становится серым. – Ты же иначе не слышишь. Гордая стала, бедная и злая.

– Я просто прозрела, Филипп. Разница большая.

Он коротко смеется и тут же морщится, прижимая ладонь к бинтам. Аппарат рядом выдает несколько частых сигналов. Я делаю шаг к кровати раньше, чем успеваю себя остановить. Рука тянется к кнопке вызова медсестры.

– Не подходи, – бросает он.

Я замираю.

– Боишься, что добью?

– Боюсь, что пожалеешь, – выдыхает сквозь зубы. – А мне твоя жалость не нужна.

– Удобно. Моя жалость не нужна, мое уважение ты выбросил, а имущество спрятал. Осталось только выставить прайс на мое присутствие у твоей койки.

Муж смотрит с неприятным удовольствием:

– Ну а ты ведь пришла.

– Дочери попросили.

– Всё они, – вздыхает. – Удобные у нас девочки, правда? Можно спрятаться за ними, когда не хватает смелости признать очевидное…

– Я переживаю за них. С таким отцом нужна железная выдержка.

– Острый язычок у моей жены проснулся, смотрите-ка…

– Бывшей жены.

– Пока еще нет.

– В суде это поправят.

– Это мы ещё посмотрим…

Сжимаю челюсти. Очень хочется сказать ему всё, что думаю о его званиях, связях и деньгах. Но за дверью вдруг слышится женский голос. Надрывный и требовательный, и он отвлекает все внимание на себя.

В реанимации так не орут.

Филипп тоже слышит, и его взгляд сразу меняется. В нем не радость и не нежность, но досада, которую он не успевает спрятать.

– Филипп, дорогой мой полковник, Филенька! – слышится в коридоре всхлип. – Пустите меня к нему! Я его жена!

За дверью, кажется, кто-то пытается ее остановить. Медсестра что-то говорит про режим, посещения и то, что в палату нельзя толпой. Но голос женщины становится выше и резче.

В таком тоне спорить с ней никто не будет.

Жена. Теперь это так называется?

Чарский сжимает челюсти, его грудь вздымается сильней, и эти движения причиняют ему боль. Дверь распахивается с такой силой, что доводчик едва справляется.

В нее залетает брюнетка с ярким макияжем и сумочкой Биркин на плече.

На ней дорогое светлое пальто, тонкий шарф с золотистым узором и туфли, в которых по больничному коридору ходить можно только от большого желания произвести впечатление. На пальце – крупное кольцо. Наглое и блестящее, как раз для любовницы.

– Филипп… – и тут ее взгляд натыкается на меня. – Ты? А ты что тут делаешь? Тебя тут быть вообще не должно! Это всё из-за тебя произошло! Он пострадал из-за тебя! Из-за тебя, мерзавка бессовестная, под пули лез!! И после всего ты имеешь совесть заявляться сюда??