31 глава

Я замираю, как будто меня током ударило.

– Стойте, – хриплю таксисту и выхожу из машины.

Тот ругается вполголоса, но я не обращаю на него внимания. Вылетаю и встаю перед Чарским, сжимая пальцы в кулаки. Дверца такси хлопает за спиной, водитель что-то ворчит про простой и оплату. Пусть ворчит. Деньги спишутся сами.

– Ну и зачем? – шиплю.

– Что? – смотрит полковник, чуть приподняв тёмные брови.

Он стоит у обочины в своей куртке, высокий и прямой, даже слишком прямой для человека, которого недавно выписали из госпиталя. Лицо бледное, под глазами тени, губы сжаты, но упрямства в нём хватит ещё на целый взвод.

– Зачем ты мне это говоришь сейчас, Филипп? – меня чуть потряхивает от непонятных эмоций.

Я снова злюсь, сама не знаю, на что – не то на себя, не то на него, не то на всё сразу. На свои ноги, которые не понесли меня прочь, на его голос, который опять сумел зацепить за живое. На то, что после всего сказанного и сделанного, я всё ещё реагирую.

– Чтобы ты знала, Фай. Это моя работа, я военный.

– Ты только из госпиталя…

Он едва заметно кривится, будто само слово «госпиталь» неприятно ему больше, чем швы и бинты.

– На ногах, как видишь. Ты разве не рада, что я ухожу из твоей жизни? И даже не предлагаю ничего, заметь. Ни денег, ни договоров, ничего… Просто говорю, что планирую дальше. От тебя не требую ничего. Фай, больше нет, – выдыхает он со странной злостью.

Я вижу по глазам, что еле сдерживается, чтобы не схватить меня за плечи, и не понимаю, почему не уехала, когда была возможность. Просто он сказал эти слова, и я воспользовалась ими, чтобы остаться. Дурная. Верно говорят, уходя – уходи.

А я стою, как не знаю, кто. Наверное, жду возвращения Леночки, чтобы переехала меня окончательно. Быть может, хоть тогда мозги встанут на место.

Но уже вряд ли, если уж раньше не встали, то теперь ожидать этого поздно.

Таксист снова коротко сигналит, но Чарский бросает на машину один взгляд, и водитель тут же утыкается в навигатор.

Наверное, я дискредитировала саму себя. Надо было уходить давно, ещё до ранения, ещё до всех этих разговоров, объяснений и поездок, а теперь… уже слишком поздно.

Два магнита схлопнутся всё равно рано или поздно, если между ними нет расстояния в тысячу километров. А между нами нет даже метра. Только обочина, злой таксист и эта цепкая связь, от которой я никак не могу отрезать себя окончательно.

– Зачем ты сказал? – шиплю, а на глаза наворачиваются злые слёзы. – Думаешь, мало мне было твоих последних откровений, твоих секретов? Ты знаешь, кем я себя чувствовала после них? Чужой, Чарский! Какой-то домработницей, которую приютили из милости, но не соизволили сообщить, чем зарабатывает хозяин жилища. А зачем? Домработнице это знать необязательно! Я же не Леночка, я не пережила трагедию, и денег на квартиры у меня нет! Кто я такая, чтобы говорить мне правду, да, Чарский?

Слова вылетают неровно, остро и без жалости. Я слышу себя и не понимаю только одного: почему всё это не сказала раньше. В каждом месте, где он ставил меня ниже своей тайны.

– Прости… – рычит он низко, глядя на меня темнеющими, как грозовое небо, глазами. – Прости, что молчал, прости, что не сказал тебе всего, когда надо было, прости, Фая! Я должен был доверять тебе, как себе, должен был не беспокоиться о твоей реакции, вываливать на тебя всё, не переживая о том, что подумаешь и почувствуешь. Не должен был… – хрипит с нажимом, и в каждой фразе рядом с виной стоит упрёк.

Мол, он берег. Мол, я бы не выдержала. Мол, мне положено было жить в уюте, с пирогами, с дочерьми, с семейными ужинами, но без допуска к настоящему Филиппу Чарскому.

И звучит это так двояко, что мне хочется усмехнуться, но я этого не делаю.

– Да, должен был, Чарский. Потому что муж и жена – одно целое. Я бы не стала скрывать от тебя ничего и никогда…

Он смотрит на меня, и в его лице на миг проступает усталость. Не та, которую показывают, чтобы пожалели, а настоящая, упрямая и злая. Я знаю эту складку у губ. Знаю, как он трет переносицу, когда не спит вторые сутки, как злится, если кружка с чаем остыла.

– Потому что ты лучше меня, Фая. Лучше во всём. И я тебя недостоин.

Недостоин. Совсем недавно я слышала это слово, только в свой адрес от Леночки. И оно неприятно коробит. Хахряцкая, несомненно, верит в свои слова, у неё своя правда, ведь это не её обманывали двадцать лет, считая, что «оберегают» от ненужной информации.

Какое удобное слово. Сказал «недостоин» – и вроде признал вину. Только мне от этого что делать? Простить? Понять? Погладить по голове за честность, которая явилась с опозданием на полжизни?

– А кого ты достоин, Чарский?

– Службы. Туда и отправлюсь, чтобы не мозолить тебе больше глаза, Фай.

– Прекрасно придумал, – выдыхаю. – Сначала устроить вокруг себя грязь, а потом уйти туда, где тебя нельзя трогать. Ты же служишь. Ты же ранен. Ты же у нас человек долга!

– Можешь думать так, если хочешь.

– А ты не прикрывайся службой каждый раз, когда разговор становится неприятным…

Он резко поднимает голову.

– Я там нужен, Фая. Работа такая.

– А здесь? – спрашиваю тише. – Здесь ты никому не нужен, да?

Филипп молчит. На дороге проезжает машина, тянет горячей пылью, выхлопом и мокрым асфальтом после недавнего дождя. Я замечаю у мужчины на подбородке маленькую царапину, край пластыря под воротом, белые костяшки пальцев. И ненавижу себя за то, что замечаю.

– Фая…

– Нет, Чарский. Не надо сейчас этого тона.

– Какого?

– Такого, от которого двадцать лет хотелось перестать спорить и готовить тебе борщ понажористее…

Он смотрит на меня тяжело, но на этот раз не перебивает. Может, устал, а может, наконец-то слышит. Или просто выбирает, куда ударить точнее. Или это я сейчас бью, а он только отбивается устало.

– Ты сама хотела, чтобы я ушёл из твоей жизни.

– Я хотела, чтобы ты перестал врать.

Таксист опять высовывается из окна:

– Женщина, вы едете или нет?

Я не отвечаю. Филипп делает движение к карману, и меня передёргивает.

– Не смей.

– Я оплачу простой.

– Может прекратишь уже трясти передо мной деньгами??

Водитель втягивает голову обратно, решив, что его простой не стоит участия в чужом разводе.

– Упрямая до невозможности… – выдыхает Чарский.

– Поздно заметил.

На его лице мелькает что-то почти тёплое, и я отворачиваюсь на секунду. Нельзя. Никакого тепла и никаких воспоминаний. Передо мной человек, который подарил моей жизни второе дно и назвал это заботой.

– Если поедешь в горячую точку, то и не возвращайся, понял? – хриплю зло, зная, что в следующую секунду сорвусь с места и прыгну в такси. – Мёртвый ты мне не нужен, Чарский! – сжимаю кулаки до боли в пальцах, чтобы не кинуться на него и не тряхнуть как следует, чтобы вытрясти из головы все дурные мысли.

Складка меж его бровей вдруг плавно разглаживается. Мужчина делает короткий шаг ко мне так близко, что между нами теперь сантиметр расстояния, не больше. Я чувствую его дыхание, вижу, как часто пульсирует жилка на шее. Он не прикасается, а только стоит рядом, и от этого хуже, чем если бы схватил.

– А живой… – шепчет хрипло, – живой нужен??