32 глава

– Так, значит, он отправился в командировку?

– Да, ему надо было уехать, – говорю матери.

Прошла неделя с того памятного разговора, когда я так и не смогла уехать от Чарского на такси.

Странная неделя, в которой я привыкаю к новой реальности. И все никак не могу привыкнуть.

Мама – довольная и здоровая, разрумянившаяся… даже, кажется, набрала после лечения пару кило. И я знаю, кого мне благодарить за это преображение.

– Только ты больше не молчи, ладно? – прошу её. – Если что-то как-то, где-то не так, то не к Филиппу, а ко мне. Договорились?

– Ну, вы же у меня оба есть, – хитро улыбается мама. – Разве нет? Одной дочери мне теперь слишком мало.

– У тебя ещё и внучки есть, – бурчат девчонки, собирая мамины вещи в её модную сумку.

– Это само собой, – отмахивается она. – Вы моё сокровище.

Те только довольно улыбаются и переглядываются, делают вид, что приняли это как должное, хотя обе явно рады, что бабушка снова в настроении и уже командует, а не лежит бледная под капельницами.

Я смотрю на мать и всё равно не могу отделаться от странного ощущения. Слишком легко она поверила Филиппу и слишком быстро успокоилась. А я за эту неделю успела передумать всё, что только можно по нескольку раз, и главное – о том, что мне с этим его возвращением делать.

– А что за командировка-то серьёзная? – не унимается мама. – Я вроде слышала про горячую точку какие-то разговоры были.

– Откуда слышала? – напрягаюсь.

– Да у нас в столовой всякое болтают. Тут же и военные в этой клинике лечатся, и семьи их, жёны и дети. Поэтому и разговоры ходят.

– Нет, не в горячую точку. Там что-то надо с документами какими-то разобраться. Не знаю, мам.

И тем не менее она задела нерв. Он обещал не рисковать и обещал, что вернётся. Очень скоро решит все вопросы, закроет дела и приедет.

И мы все вместе поедем заселяться в новый дом.

Насчёт дома я ничего ему не ответила тогда. Он, конечно, красивый, замечательный и великолепный, но, чёрт побери, слишком дорогой. Да мне он и не нужен такой. Это только содержать его в месяц нужно тысяч пятьдесят… А коммуналка, а уборка? Знаю, что многие люди живут на куда меньшее, и потому мне совесть не позволит расположиться в таком дворце. Не по моим это доходам. И не по доходам Филиппа, как полковника.

Он же всё-таки российский офицер, а не какой-нибудь там американский олигарх.

– Раз папа обещал, значит, так и будет, – вставляет одна из девчонок. – Приедет, никуда не денется. Это точно.

– Прилетит на крыльях любви, – добавляет вторая.

Я только вздыхаю тяжко, качая головой и чувствуя, как краснеют кончики ушей.

Я знаю, что просто не будет. Больше нет тех двадцати лет, на которые можно было опереться с закрытыми глазами. Двадцать лет лжи не проходят бесследно, и у Филиппа будет время, чтобы реабилитироваться передо мной, лишь бы и правда вернулся, лишь бы не обманул на этот раз. И чтобы планы не подкачали, а то всякое бывает.

Об этом не хочется даже думать.

Мы выходим из палаты все вместе. Мама держит меня под руку, девчонки идут сзади с сумками. Мы спускаемся вниз, идём по холлу, и вдруг я замечаю знакомую фигуру…

Леночка Хахряцкая? И правда она. Как же неприятно порою тесен мир…

Тут же делаю спину ровнее.

Она замечает меня тоже и сразу отводит глаза. На этот раз ей не до конфликтов, она не одна. Я вижу, как женщина беседует с врачом, а рядом с ней мальчики. Те самые, фото которых она мне присылала.

Сейчас, кстати, в реальной жизни они значительно отличаются от тех, что были на снимках. Видимо, фотографию заметно подретушировали в пользу схожести с моим мужем. Хитрая Леночка… В любви и на войне все средства хороши, да? И она не постеснялась использовать всё, что было под рукой. Даже Фотошоп.

Мне не хочется к ней подходить. Все слова между нами уже сказаны. За эти несколько мгновений, что я окидываю взглядом её фигуру, этих мальчиков и врача, я понимаю, что в жизни этой женщины стряслось что-то ещё. Какая-то очередная трагедия. Ну ещё бы…

Собака бывает кусачей только от жизни собачьей.

Я не знаю, чьи это дети, но явно не дети моего мужа. Быть может, свёкра, быть может, вообще какие-то приёмные, потому что от матери в них тоже нет ничего. Они совершенно разные. И это уже не моё дело. Я слышала собственными ушами, что Филипп больше не хочет иметь никаких дел с этой женщиной.

Если бы она была просто его партнёром по бизнесу, я бы, наверное, и не возражала против их общения. Даже после двадцати лет его молчания не возражала бы. Но эта женщина настолько перегнула палку, что сама же её и сломала. Претензий к ней у меня тоже нет.

Потому что я вижу: жизнь по ней и так потопталась достаточно. Бог рассудит дальше.

Отворачиваюсь и иду дальше с матерью и дочерьми.

Какой-то странный груз спадает с плеч, груз, который я носила на себе очень долго. Не то ревность, не то сомнение, не то что-то ещё – он ушёл, его не стало после этого единственного взгляда на Леночку, на её несчастное лицо, на сжатые до побелевших костяшек пальцы, на бледные губы. Я знаю, что она мне не соперница больше. Иначе ответила бы тем же резким, злым взглядом.

Но она просто виновато отвела глаза.

Мы выходим на крыльцо все вместе, и только тут я вспоминаю, что забыла заказать такси. Торопливо сую руку в карман, чтобы достать телефон, но мама, держась за мой локоть, вдруг смеётся заливисто, и девчонки тоже улыбаются.

– Мама, смотри!

Я пытаюсь отмахнуться, но не могу игнорировать их радостный тон. Поднимаю взгляд и вижу Чарского.

Он стоит рядом с красивой новой машиной, не такой пафосной, как розовый «Порш». Тёмной, классической, сдержанной и элегантной. Приоткрыв дверцу, смотрит на нас, приглашая усаживаться. Даже издали в нём есть это спокойствие человека, который уверен: его ждали, ему рады, его появление всё расставит по местам.

И теперь оно почти не раздражает.

В военной форме с погонами и медалями он притягивает все взгляды. Высокий, чисто выбритый, с лёгкой улыбкой счастливого человека на губах. И у меня от этого зрелища на секунду всё сбивается: и дыхание, и шаг, и мысли.

Неделя без него вдруг сжимается в один короткий миг.

– Прошу, мои красавицы, – полковник делает пару шагов вперёд и протягивает руку сначала моей матери.

Та, радостно улыбаясь, хватается за его ладонь и походкой королевы спускается по ступеням, чтобы усесться в новое авто. Девчонки бросаются на папу, целуют его в обе щеки и тоже устраиваются рядом с бабушкой на заднем сиденье, предварительно затолкав туда сумки.

Моя очередь.

Я стою на крыльце, глядя на этого мужчину, и внутри растёт странное горячее чувство, готовое вырваться наружу не то слезами, не то смехом. Я смотрю на него и дышу через раз. Передо мной всё тот же Филипп. Чужой, невозможный, мой и не мой. Тот, которого я проклинала, вспоминала, отталкивала мысленно и всё равно ждала.

И единственное, что могу произнести, это совершенно глупый вопрос:

– Ты приехал?

И за спиной из-за незакрытых больничных дверей вдруг слышится чужое, сказанное хрипловатым мальчишеским голосом:

– Мам, там твой полковник, смотри…