33 глава

Сочи встречает нас липким вечерним теплом, запахом моря и таким количеством довольных людей, что поначалу это даже слегка раздражает.

Вокруг все улыбаются, фотографируются у пальм, дети визжат у бассейна, а у меня внутри еще не до конца улеглось всё то, что мы пережили за последние месяцы. Не та у меня натура, чтобы быстро разлечься на шезлонге и изображать безмятежность.

Но Филипп, кажется, решил, что если уж вытаскивать нашу семью из ямы, то делать это с размахом.

Поехали мы все на отдых всей семьей: Я, Филипп, Лия с Никой, моя мама, Ираида Аркадьевна – даже она. И теперь вся наша разношерстная компания живет в хорошем отеле с видом на море, и все такие загорелые, радостные и счастливые, точно не мы совсем недавно по больницам, судам и семейным скандалам бегали, а какие-то другие люди.

Несколько номеров Филипп взял заранее, не поскупился: один для дочерей, один для матерей, и отдельный для нас, любимых.

Лия с Никой тут же объявили, что взрослая жизнь наконец-то удалась, потому что можно полночи болтать без родительского контроля и заказать в номер всё, что душе угодно. Моя мама, едва увидев свой номер, всплеснула руками и заявила, что в таких условиях она готова лечиться, жить и стареть с большим удовольствием.

Ираида Аркадьевна сдержанно кивнула, но по блеску в глазах я поняла: ей тоже нравится.

Филипп на это только усмехнулся и велел всем располагаться.

Он вообще ведет себя идеально. До подозрительного идеально. Как идеальный отец и муж из рекламного ролика для женщин моего возраста. Утром уже знает, кто что будет есть. Нике заказывает фрукты без косточек, потому что та ленится ковыряться, Лие – кофе без сахара и творожную запеканку, потому что она, видите ли, «на отдыхе тоже следит за фигурой». Моей маме приносит плед на балкон раньше, чем она успевает попросить. Своей матери – таблетки по расписанию и чай с лимоном, как она любит. Меня вообще бесит с особой тщательностью: то шляпу поправит, то воду подаст, то молча подвинет стул так, чтобы солнце не слепило.

Предупреждает все желания. Смотрит так, точно запоминает каждую мелочь, лишь бы больше ничего не пропустить.

Первые дни я держусь настороже. Загар ко мне липнет плохо, а доверие – еще хуже. Я иду к морю, сижу под зонтом, слушаю, как девочки спорят, кто из них красивее на фотографиях, и всё равно время от времени кошусь на Филиппа.

Он в шортах и светлой рубашке, загорел сильнее обычного, шрам на ребрах давно затянулся, но я всё равно вижу его даже сквозь ткань. Или мне просто кажется, что вижу.

Чарский смеется с девочками, обсуждает с моей матерью экскурсии, терпит неуместные замечания Ираиды Аркадьевны и вообще выглядит так, точно всегда был создан для вот этой мирной картинки: море, семья, женщины за столом, дочери рядом, я напротив.

Поэтому, когда на третий вечер он предлагает остаться на балконе вдвоем, а девочки с бабушками уходят вниз на вечернюю программу с живой музыкой, я первым делом думаю не о романтике, а о том, что сейчас будет какой-нибудь неприятный разговор.

Что-то подсказывает. Я как будто готовлюсь к нему заранее, никак не могу отпустить внутреннего напряжения даже тут.

Балкон у нас большой, с плетеными креслами, стеклянным столиком и видом на темное море. Внизу шуршит набережная и шелестит прибой. Ветер шевелит занавеску у двери и играет моими волосами.

Сажусь, подбирая под себя ноги, и молча беру бокал с водой.

Филипп не торопится начинать. Стоит, опираясь ладонями о перила, смотрит в черноту, где на волнах дрожат огни. На нем белая рубашка с закатанными рукавами, и этот мужчина до смешного хорошо вписывается в дорогой южный вечер.

Раньше я бы растаяла от одной такой картинки, а сейчас никак не могу приказать нервам успокоиться.

– Ну? – спрашиваю. – Ты меня сюда зачем позвал? Полюбоваться собственным профилем на фоне моря?

Муж поворачивает голову и усмехается.

– Мысль интересная, но нет.

– Сам себя не похвалишь – никто не успеет.

Он выдвигает кресло напротив, садится рядом и смотрит на меня долго, внимательно, и от этого мне становится не по себе. Ожидание смерти иногда хуже самой смерти.

– Я давно должен был тебе это сказать, – выдыхает через минуту. – Без лишних выкрутасов, без попытки впечатлить, а просто сказать.

Я только веду плечом, мол, попробуй. Но слова я уже слышала разные… и красивые, и мерзкие.

Вздыхая беззвучно, мужчина смотрит на свои сжатые на коленях пальцы:

– Я долго не знал, чего вообще хотеть в жизни, Фая, и не знал, чем заниматься. Я стал военным, чтобы мать меня заметила, уже упоминал это тебе. Да, это даже сейчас звучит глупо, когда вслух говоришь…. взрослый мужик, а полез в армию не из-за лишнего патриотизма, но тогда мне казалось, что если я буду сильным, правильным и лучшим, меня наконец-то увидят, – усмехается мрачно, – а потом оказалось, что я хорош в другом: в бизнесе и схемах, в цифрах, в расчетах и умении видеть наперед. Это мне давалось куда легче, чем строевой шаг и красивые доклады. Тогда я быстро понял, где могу быть полезнее и где у меня реально получается.

Слушаю его молча, пока ветер трогает кожу, а море шумит внизу. Филипп рассказывает не мне одной, а как будто и себе заодно:

– Лена всё пыталась в какие-то авантюры встрять, мутила схемы… – продолжает с усталым раздражением, – а я вел дела так, что комар носа не подточит. Все согласно букве закона и никаких сомнительных мероприятий. Я слишком хорошо знаю, чем заканчивается любая самодеятельность при моей должности, да и вообще, не мой метод работать грязно.

– Надо же, – хмыкаю тихо. – А мне казалось, ты просто любишь все контролировать.

– И это тоже, – не спорит он, – но не только поэтому.

На секунду я думаю, что Чарский сейчас опять свернет разговор в дела, счета, юристов, в ту область, от которой у меня сводит зубы, но нет. Он поднимает глаза, и голос у него становится чуть ниже:

– И самым ценным все это время, что держало меня на плаву, были ты и мои дочери.

Эта фраза ударяет странно и прямо в лоб, как у него и бывает, когда он не притворяется. Отвожу взгляд к морю.

– С запозданием, конечно, но звучит…

– Я не про красоту сейчас, Фай. Быть может, не всегда получалось это показывать, и со временем как-то создалась видимость, что наши чувства поистерлись, но это не так.

Невольно стискиваю пальцы на прохладной ножке бокала. Вот это уже опасное место. Тут или веришь, или злишься, а третьего мне пока не дано.

– Филипп...

– Дай договорю, – просит он тихо, чуть подаваясь вперед. Лицо у него спокойное, но я вижу, как напряжена шея, как крепко сжаты пальцы.

Как будто этот разговор дается ему куда тяжелее, чем он хочет показать.

– Когда нависла угроза потери, я чуть с ума не сошел, Фая. Тогда и под пули полез. Так озверел, что собственными руками троих моджахедов в капусту изрубил, а четвертый подорвался неподалеку, осколок мне оставив на память...

Смотрю на него, сдвинув брови.

Он не красуется, не играет героя, а говорит сухо и почти зло, как о чем-то, что до сих пор сидит в нем тем осколком.

– И единственное, что я думал тогда, – продолжает хрипло, – что так и умру, а ты не узнаешь, как сильно я тебя люблю.

У меня пересыхает во рту, и я ставлю бокал на столик, чтобы не стискивать его так, иначе точно разобью.

– А потом, когда выжил, понял, что надо что-то делать, чтобы вернуть семью, – продолжает Филипп. – Потому что без семьи и без любимой женщины рядом нет смысла быть вообще.

Он замолкает, и я тоже молчу. Не потому что нечего сказать, наоборот во мне сразу слишком много всего: и старая обида, и привычная настороженность, и злость за те месяцы, за те годы, когда я жила рядом и не слышала от него главного.

И рядом с этим со всем – эта проклятая нежность, которая не сдохла, как я ни старалась ее придушить. Только спряталась глубже и теперь высовывает голову в самый неподходящий момент.

Встаю и подхожу к перилам, чтобы не сидеть под его взглядом.

Море внизу черное, теплое и ленивое. На берегу горят гирлянды и слышно, как Ника где-то далеко визжит от восторга – видимо, увидела опять какого-нибудь аниматора в блестящем костюме. Лия, наверное, делает вид, что она взрослая и выше этого, но все равно снимает сторис.

– Что мне с тобой делать, Чарский? – спрашиваю тихо, не глядя на него.

– Жить, – отвечает он без пафоса. – Этого мне хватит.

– Скромный, да?

– Стараюсь.

На губах у меня все-таки теплится слабая улыбка.

– И давно ты стал таким разговорчивым?

– После того как едва не сдох, многое пересматриваешь.

– Интересный способ внутреннего роста.

– Не советую повторять.

Качаю головой и наконец смотрю на него.

В темноте его лицо кажется жестче, чем днем. А еще старше и правдивее, или мне хочется так думать. Я еще не решила.

– Ты понимаешь, – произношу почти по слогам, чтобы лучше дошло, – что от пары красивых признаний прошлое не исчезает? Я не обязана сразу забыть всё, что было? И если ты еще хоть раз что-то от меня скроешь, я тебя утоплю в этом вашем Черном море без права на спасательный круг?

Муж кивает совершенно серьезно.

– Это справедливо. Понимаю, Фай.

Вот тут я не выдерживаю и фыркаю. Видимо, нервы последних дней, а еще усталость, южный воздух и его дурацкая серьезность – всё вместе дает сбой, и я вдруг смеюсь. Филипп смотрит на меня так, точно ему вручили медаль.

– Не наглей, – предупреждаю сразу.

– Даже не думал.

И в этот момент на столике оживает его телефон. Мы оба поворачиваем головы.

На экране светится имя, от которого у меня внутри мгновенно пропадает всё расслабление, что только успело появиться.

Леночка.

Перевожу взгляд на Филиппа, и тот смотрит на экран без всякой радости, даже без раздражения, а просто тяжело и мрачно, как на проблему, которая не умеет закончиться, когда пора.

Я вспоминаю ту встречу на крыльце больницы, когда услышала фразу от одного из сыновей Хахряцкой:

– Мам, там твой полковник, смотри...

И она ответила быстро:

– Он не мой, и никогда им не был!

Так зачем звонит теперь?

– Возьми, – говорю. – Раз уж вечер откровений.

Он медлит секунду, потом нажимает прием и включает громкую связь.

– Да.

Из телефона несется быстрый, сбивчивый голос Елены без следа томного надрыва, в нем только паника и злость, перемешанные в одну кашу:

– Филипп, это катастрофа! Ты где вообще? Мне срочно надо с тобой поговорить!

Он даже бровью не ведет.

– Говори.

– Этот твой сослуживец помнишь, Леонид… копал под тебя, – выпаливает она. – Но ты-то чист, как снег, а я.. вложилась в сомнительную крипту, Филипп! Ты отговаривал, но я тебя не послушала, и теперь мне конец. Помоги, Филипп, пожалуйста!