34 глава

Чарский медленно выдыхает, прикрывая на секунду глаза, как будто собираясь с мыслями.

И я понимаю, что внутри у него сейчас идёт ожесточённая борьба между своей давней партнёршей, которая приносила пользу ему годами, и той женщиной, которая едва не раздавила меня недавно на парковке.

Я ничего ему не говорю. Хочу, чтобы он выбрал сам. В конце концов, это его решение. Не стану давить. Он взрослый, состоявшийся человек.

И в конце концов Чарский выбирает что-то среднее, компромисс, который нравится даже мне. Не отмахнулся и прикрыл, не сделал вид, что ничего не случилось, а поставил границу. Сухо и привычно по-мужски. Так, что спорить после этого уже глупо.

– Закрывай свою крипту, – бросает ей коротко и деловито. – Все свои счета в крипте закрывай, выводи, убирай на легальные. С Леонидом я разберусь.

Голос у него спокойный, но я слишком хорошо вижу Филиппа, чтобы не заметить, как у него каменеет лицо. Он зол не на показ, по-настоящему. И, кажется, вовсе не из–за денег.

– Точно разберёшься? – всхлипывает она осторожно, без прежней спеси и без той вальяжной собственнической манеры, от которой у меня раньше чесались ладони.

– Разберусь. Он слишком много в последнее время на себя берёт.

Стою рядом молча, прислонившись бедром к столу, и слушаю, как в чужих отношениях наконец осыпается старая штукатурка и становится видно то, что годами пряталось под ней. Там, где раньше у Леночки было одно сплошное самодовольство, сейчас только страх и жалкая трусливая суета.

Теперь она жалуется даже не как бизнес-партнер, а как проштрафившаяся секретарша.

– Это всё? – спрашивает муж негромко, но вопрос звучит окончательной точкой.

– Нет, не всё. Я хотела сказать тебе спасибо, Филипп.

Он чуть поворачивает голову, чтобы я не видела, как он вздыхает. Но я вижу, и не виню его за это. Он устал от этой женщины, причем усталость слышалась уже тогда, когда я стала невольным свидетелем их прошлого разговора.

Не исчезла она и теперь.

– Что?

– Спасибо. И прости, – повторяет она торопливо, голосом, совершенно не похожим на тот, который я слышала у неё раньше. Сейчас она звучит как маленькая обиженная девочка, которую наконец-то ткнули носом в её же грязь. Не ласково и по делу.

Я даже моргаю невольно, не послышалось ли? От неё такое услышать – это как увидеть снег в июле, вроде бывает, наверное, где-то далеко, но в реальной жизни не найдешь.

– Прости, – повторяет с нажимом, так, чтобы он понял, что это не очередной маневр, чтобы обратить все себе на пользу. – Я вовсе не хотела причинить зло твоей жене. Я перепутала немного, перешла границы. Причём давно. Просто мы с тобой так долго были вместе, что я привыкла считать тебя не только своим партнёром, хоть ты повода мне никогда и не давал…

На этих словах Филипп хмурится, и я вижу, как поджимает губы. Ему неприятно. Мне, если честно, тоже, но я не вмешиваюсь. Раз уж она полезла выворачивать душу, пусть выворачивает до конца и насовсем, чтобы не осталось невысказанных слов, и все закончилось здесь и сейчас.

– И тогда... после того как ты расставил всё по своим местам и растоптал мои фантазии, у меня немного снесло крышу. Прости, Филипп, я не хотела, чтобы между нами пробежала чёрная кошка. Только всё это время той чёрной кошкой была я сама, – выдыхает рвано, с сипом, и мне даже странно, как быстро с человека слетает лоск, когда заканчивается ощущение собственной исключительности.

Ещё недавно она пёрла напролом, как танк на параде, а теперь сыплется на куски от одной простой вещи – оттого, что ей не дали стать главной в чужой жизни.

– И поняла я это не сразу, – продолжает. – И даже не в тот день, когда ты мне объяснил, что между нами ничего не может быть, кроме партнёрства. Ну... я поняла, что ты никогда моим не был, и спасибо тебе за то, что ты помогал. Без тебя я не стала бы тем, кто я есть. Я бы разбазарила все эти деньги, не смогла бы реализоваться как успешная женщина. Мы с тобой реально были хорошими бизнес–партнёрами. А мои чувства всему этому только мешали.

Она делает паузу, тяжело втягивая воздух, и в трубке на секунду становится так тихо, что я снова слышу, как шумит море. Филипп молчит, не подбадривает её и не вытирает ей сопли словами. И в этом его молчании, как ни странно, больше честности, чем во многих самых лучших утешениях.

– Прости, что я мешала тебе и твоей семейной жизни, – продолжает она глуше. – Мне не стоило вообще лезть. Это был плохой выбор, но жизнь уже преподала мне за это урок. Не буду говорить какой, но преподала. Не злись на меня, пожалуйста. Я понимаю, что прошу глупость, но... я сорвалась. Я сорвалась на несколько дней. Пила таблетки и пыталась успокоиться и принять мысль, что двадцать лет жила глупыми мечтами, что нацелилась не на того мужчину, на очередного, на женатого. Я и так уже испортила жизнь твоей матери. А теперь пыталась влезть ещё и в твою семью. Я не должна была. Теперь понимаю это.

От слов про его мать мне становится не по себе. Бросаю быстрый взгляд на Филиппа, и теперь он уже не просто мрачнеет. Лицо у него становится жёстким и тяжёлым, будто эту тему он готов пресечь в любой момент. Но не пресекает, даёт ей договорить. Наверное, и правильно. Иногда человеку полезно послушать собственный голос, когда он наконец говорит правду, а не привычную чушь для самооправдания.

– Глаза открылись после того дня, когда я едва не совершила непоправимое, – бормочет Хахряцкая. – Я не должна была этого делать. Я должна быть благодарна тебе за всё. А я отплатила тебе вот такой чёрной неблагодарностью...

Нет, я не испытываю к ней жалости, до такого благородства я ещё не доросла и, может, не дорасту никогда, но та злость, которая долго сидела во мне колючим облаком, вдруг перестаёт мешаться в груди. Передо мной далеко не соперница, не великая любовь и не роковая женщина, а так, чужая взрослая тётка, которая сама себя загнала в кривой тупик и теперь стоит там одна, понимая, что полжизни прожито не для того.

Филипп опускает взгляд, медленно проводя ногтем большого пальца по краю телефона, и наконец спрашивает:

– Всё сказала?

И вот тут в её дыхании слышится то, чего раньше не было. Не манипуляция, а та самая опустошенность, после которой обычно уже не кидаются, не требуют ничего и не строят из себя последнюю правду на земле.

Просто понимают, что доигрались.

– Почти, – шепчет она. – Прости меня ещё раз, Филипп. Прости за все и прощай.