7 глава

Должен же мне хоть когда-то пригодиться этот мужчина, бегающий за мной почти тридцать лет, как хвост за собакой, неотрывно?

Леонид, может, и неплохой человек, но не в моем вкусе. Да и не про отношения я сейчас.

Мне бы голову в порядок привести. И жизнь. И нервы.

И самооценку… а то, увидев походную жену во всей красе, я даже невольно призадумалась, что со мной не так, если для нее – этой пожеванной брюнетки под полтос, и биркины и порш, а для меня – вполне свежей еще блондинки – шиш с маслом и упреки в меркантильности.

Обидно и горько.

Может, дело в сыновьях? Я принесла мужу только дочерей, но про сыновей он и не заикался. Разве что мог не делиться переживаниями об отсутствующих наследниках мужского пола, и потому решил делать их на стороне.

Но квартиру Елене он подарил заранее… подсуетился. Быть может, она ему обещала этих сыновей, и обещание со временем выполнила?

Нет, мужчин я не понимаю. Совсем. Понимала бы – наверное, было бы не так обидно за все эти годы и их плачевный финал.

Леонид обещал поискать информацию. Пусть ищет. Надеюсь, не найдет, и тогда мне не придется его благодарить. Лишнее мужское внимание к моей персоне в последнее время только угнетает.

Но если информация все-таки будет… быть может, я смогу использовать ее против мужа. Очень постараюсь. Надоело быть безответной рогатой женой.

Дома смотрю на себя в зеркало, разглядывая знакомое до каждой чёрточки лицо – светлые волосы, камуфлирующие седину, ореховые глаза, которые не сильно изменились с возрастом. Разве что выражение – сейчас они полны разочарования.

Ну что ж, моя вина. Не нужно было очаровываться.

Беру телефон, чтобы позвонить маме. Она не любит, когда я приезжаю без звонка.

Мама отвечает через пять минут, когда я уже успеваю насчитать у себя очередных несколько седых волосков.

– Здравствуй, доченька, я на кухне была, не слышала тебя, как ты?

– Я в порядке, а ты?

В ее голосе не чувствуется никакой тайны и фальши, а значит, она должна все мне рассказать. Стоит только задать вопрос. Но такие вещи не выясняются заочно.

– Ага, нормально, пирог вод пеку.

– Можно приехать?

– Конечно, как раз подоспеет к твоему приходу. Только заварки захвати, моей любимой, с бергамотом, а то закончилась.

– Хорошо, скоро буду, мам, – жму отбой.

Либо я сошла с ума, либо мама вовсе не кажется человеком, над которым нависла нешуточная угроза в виде дорогостоящей операции. Ну, или же за всеми своими проблемами я перестала видеть проблемы близких.

Прыгаю в такси, еду к матери.

Она живет в сталинке в соседнем районе. Переехала туда семь лет назад, продав старую рухлядь – квартиру бабушки. Филипп добавил ей недостающую сумму на эту шикарную сталинку с видом на парк. И на ремонт.

С тех пор мама не устает хвалить зятя и хвастать подругам своими шикарными апартаментами.

Благо, насчет этой квартиры я точно уверена, кому она принадлежит.

Старый двор, но очень ухоженный двор, тяжелая дверь с тугим доводчиком, знакомые окна третьего этажа. В маминых – сиреневые занавески, которые я купила ей на прошлый новый год. Если бы не разговор в больнице, я бы сейчас просто зашла к ней на пирог, оставила чай на полке и уехала с контейнером выпечки.

Купила сразу две пачки, тех самых, с бергамотом. Поправляю волосы, леплю на лицо невозмутимую улыбку. Мама не должна заподозрить никакой трагедии. Ей мои трагедии нужны сейчас меньше всех.

Мама открывает в цветастом фартуке с полотенцем через плечо и с мукой на щеке. Улыбается, вытирая руку о фартук:

– Фаиночка, ну наконец-то. Давай сюда чай, – забирает пакет и целует меня в висок. – Разулась? Руки мой. Пирог сейчас достану. Чуешь, как пахнет?

О да, запах пирога нашел меня еще у входа в подъезд.

В прихожей всё так же: шкаф с зеркальными дверцами, мамины тапочки у стены, на комоде фотографии девочек, и мы с Филиппом на каком-то юбилее. Мама фотографию не убрала и не уберет.

На ней он держит меня за талию так уверенно, что пальцы сами тянутся перевернуть рамку вниз стеклом.

Но я не у себя, поэтому просто отворачиваюсь.

– Ты чего там зависла? – кричит мама из кухни. – Иди, пока горячий.

Кухня у нее большая и светлая, с круглым столом у окна. На столе уже стоят две чашки, сахарница, тарелка с лимоном и мамины фарфоровые блюдца.

Сажусь на массивный стул. Мама ставит пирог на деревянную доску. Яблочный, с корицей. Раньше я бы сразу попросила кусок побольше, а сейчас уныло смотрю на румяную корку и понимаю, что есть не смогу.

– Что-то ты бледная, – родительница щурится, беря нож. – С мужем опять что-то? Слышала, в больницу он попал? Ох уже эти вояки…

– Всё хорошо, мамуль, он большой мальчик, вывезет.

– Ага, хорошо, оно и видно... – вздыхает она. – Но вы оба взрослые. Мужчина служивый, характер непростой. Ты тоже не сахар, доченька. Где-то промолчать надо, где-то уступить.

Беру чашку, но не пью. Чай слишком горячий. Мама нарезает пирог ровными кусками, старательно и бережно, почти ювелирно. Так она всегда делает, когда волнуется: доводит до порядка всё, что попадается под руку.

– Он тебе звонил? – спрашиваю.

Нож замирает на секунду. Мама быстро поправляет упавший на бок кусок лопаткой.

– Кто?

– Филипп.

– Ну… звонил, конечно. Он же зять мне… про здоровье спрашивал. Хороший человек, Фая. Что бы у вас там ни случилось, он меня ни разу не обидел.

Я смотрю на ее руки с узкими пальцами, выпуклыми венками и тонким золотым кольцом, которое она не снимает с тех пор, как папы не стало. Мама перекладывает пирог на блюдце и ставит передо мной.

– Ешь.

– Не хочу.

– Тогда зачем приехала? – она пытается улыбнуться. – На мать посмотреть?

– Именно так.

Между нами остается стол, две чашки, пирог, сахарница и новая пачка чая. Запах бергамота смешивается с корицей и печеными яблоками, и меня подташнивает. Но не от этих уютных ароматов. От того, что я собираюсь спросить.

Вытаскиваю из сумки телефон и кладу экраном вниз. Не хочу, чтобы сейчас звонили дочери, юрист, Леонид, или же сам Чарский.

– Мам, я была в больнице.

Родительница моргает, суетливо вытирая чистые руки о фартук.

– У Филиппа?

– У него.

– И как он?

– Жив, куда он денется.

Мама шумно выдыхает и садится напротив.

– Слава богу. Мне Лия сказала, что его ранили. Я всю ночь почти не спала. Всё думала, позвонить тебе или нет.

– Почему не позвонила?

– Ты и так на нервах, я не хотела усугублять лишний раз.

Усмехаюсь, глядя в чашку. Все вокруг внезапно не хотят лезть. Один Леонид хочет, и тому дверь придерживать приходится, чтобы не занесло дальше порога.

– Филипп мне кое-что сказал.

Мама тянется к сахарнице, кладет себе в чай кусочек сахара. Потом второй. Она пьет без сахара уже лет десять. Смотрит на эти два белых кубика и не размешивает.

– Что именно?

– Что тебе нужна операция.

Нож, которым мама только что резала пирог, лежит у ее локтя. Она задевает его рукавом, и тот негромко стукает о блюдце. Мама сразу хватается за полотенце, начинает вытирать чистый стол.

– Мам.

– Фая, ну зачем ты так сразу…

– А как надо? Потом? Когда потом, мам?

Она поджимает губы и смотрит в окно.

– Это не так страшно, – выдыхает севшим голосом. – Надеюсь. Мне говорили…

– Сколько стоит?

– Фаина.

– Сколько?

Мама берет ложку и начинает мешать чай. Сахар давно растворился, но ложка продолжает ходить по кругу, царапая фарфор.

– Там есть варианты. Можно по квоте, можно подождать…

– Сколько, мам?

– Ты приехала меня допрашивать?

– Я приехала узнать, почему о твоей операции мне сообщает муж, а не ты.

Мама моргает часто-часто, а потом опускает взгляд на свои руки. Хочет что-то возразить, открывает рот, но вместо этого встает и идет к окну. Поправляет штору, зачем-то двигает горшок с фикусом.

– Я не хотела тебя расстраивать, – произносит снова. – А он... Ну, у него есть возможности, ты знаешь…

– Ты попросила его?

Она оборачивается. На лице у нее растерянность и упрямство одновременно:

– Филипп обещал не говорить… Да, ты знаешь, я попросила у него денег. И он уже перевел. Поэтому я не хотела беспокоить тебя лишний раз…